Платон федр краткое содержание

Платон — Федр

12 3 4 5 6

Платон

Федр

Сократ, Федр

Сократ. Милый Федр, куда и откуда?

Федр. От Лисия, Сократ, сына Кефала, иду прогуляться за городской стеной: у него ведь я просидел очень долго, с самого утра. А по совету нашего с тобой друга Акумена я гуляю по загородным дорогам — он уверяет, что это не так утомительно, как по городским улицам.

Сократ. Он верно говорит, друг мой. Так, значит, Лисий уже в городе?

Федр. Да, у Эпикрата, в доме Морихия близ храма Олимпийца.

Сократ. Чем же вы занимались? Лисий, конечно, угощал вас своими сочинениями?

Федр. Узнаешь, если у тебя есть досуг пройтись со мной и послушать.

Сократ. Как, разве, по-твоему, для меня не самое главное дело — «превыше недосуга», по выражению Пиндара, — услышать, чем вы занимались с Лисием?

Федр. Так идем.

Сократ. Только бы ты рассказывал!

Федр. А ведь то, что ты сейчас услышишь, Сократ, будет как раз по твоей части: сочинение, которым мы там занимались, было — уж не знаю, каким это образом, — о любви. Лисий написал о попытке соблазнить одного из красавцев, — однако не со стороны того, кто был в него влюблен, в этом-то и вся тонкость: Лисий уверяет, что надо больше угождать тому, кто не влюблен, чем тому, кто влюблен.

Сократ. Что за благородный человек! Если бы он написал, что надо больше угождать бедняку, чем богачу, пожилому человеку, чем молодому, и так далее — все это касается меня и большинства из нас, — какие бы это были учтивые и полезные для народа сочинения! У меня такое горячее желание тебя послушать, что я не отстану от тебя, даже если ты продолжишь свою прогулку до самой Мегары, а там, по предписанию Геродика, дойдя до городской стены, повернешь обратно.

Федр. Как это ты говоришь, дорогой Сократ, — неужели ты думаешь, что я, такой неумелый, припомню достойным Лисия образом то, что он, самый искусный теперь писатель, сочинял исподволь и долгое время? Куда уж мне, хоть бы и желал я этого больше, чем иметь груду золота.

Сократ. Ох, Федр, я или Федра не знаю, или позабыл уже и себя самого! Но нет — ни то, ни другое. Я уверен, что он, слушая сочинение Лисия, не просто разок прослушал, но много раз заставлял его повторять, на что тот охотно соглашался. А ему и этого было мало: в конце концов он взял свиток, стал просматривать все, что его особенно привлекало, а просидев за этим занятием с утра, утомился и пошел прогуляться, вытвердив это сочинение уже наизусть, — клянусь собакой, я, право, так думаю, — если только оно не слишком было длинно. А отправился он за город, чтобы поупражняться. Встретив человека, помешанного на том, чтобы слушать чтение сочинений, он при виде его обрадовался, что будет с кем предаться восторженному неистовству, и пригласил пройтись вместе. Когда же этот поклонник сочинений попросил его рассказать, он стал прикидываться, будто ему не хочется. А кончит он тем, что станет пересказывать даже насильно, хотя бы его добровольно никто и не слушал. Так уж ты, Федр, упроси его сейчас же приступить к тому, что он в любом случае все равно сделает.

Федр. Правда, самое лучшее для меня — рассказать, как умею. Ты, мне кажется, ни за что меня не отпустишь, пока я хоть как-то не расскажу.

Сократ. И очень верно кажется!

Федр. Тогда я так и сделаю. Но в сущности, Сократ, я вовсе не выучил это дословно, хотя главный смысл почти всего, что Лисий говорит о разнице положения влюбленного и невлюбленного, я могу передать по порядку с самого начала.

Сократ. Сперва, миленький, покажи, что это у тебя в левой руке под плащом? Догадываюсь, что при тебе это самое сочинение. Раз это так, то сообрази вот что: я тебя очень люблю, но, когда и Лисий здесь присутствует, я не очень-то склонен, чтобы ты на мне упражнялся. Ну-ка, показывай!

Федр. Перестань! Ты лишил меня, Сократ, надежды, которая у меня была: воспользоваться тобой для упражнения. Но где же, по-твоему, нам сесть и заняться чтением?

Сократ. Свернем сюда и пойдем вдоль Илиса, а там, где нам понравится, сядем в затишье.

Федр. Видно, кстати я сейчас босиком. А ты-то всегда так. Ногам легче будет, если мы пойдем прямо по мелководью, это особенно приятно в такую пору года и в эти часы.

Сократ. Я за тобой, а ты смотри, где бы нам присесть.

Федр. Видишь вон тот платан, такой высокий?

Сократ. И что же?

Федр. Там тень и ветерок, а на траве можно сесть и, если захочется, прилечь.

Сократ. Так я вслед за тобой.

Федр. Скажи мне, Сократ, не здесь ли где-то, с Илиса, Борей, по преданию, похитил Орифию?

Сократ. Да, по преданию.

Федр. Не отсюда ли? Речка в этом месте такая славная, чистая, прозрачная, что здесь на берегу как раз и резвиться девушкам.

Сократ. Нет, то место ниже по реке на два-три стадия, где у нас переход к святилищу Агры: там есть и жертвенник Борею.

Федр. Не обратил внимания. Но скажи, ради Зевса, Сократ, ты веришь в истинность этого сказания?

Сократ. Если бы я и не верил, подобно мудрецам, ничего в этом не было бы странного — я стал бы тогда мудрствовать и сказал бы, что порывом Борея сбросило Орифию, когда она резвилась с Фармакеей на прибрежных скалах; о такой ее кончине и сложилось предание, будто она была похищена Бореем. Или он похитил ее с холма Арея? Ведь есть и такое предание — что она была похищена там, а не здесь.

Впрочем, я-то, Федр, считаю, что подобные толкования хотя и привлекательны, но это дело человека особых способностей; трудов у него будет много, а удачи — не слишком, и не по чему другому, а из-за того, что вслед за тем придется ему восстанавливать подлинный вид гиппокентавров, потом химер и нахлынет на него целая орава всяких горгон и пегасов и несметное скопище разных других нелепых чудовищ. Если кто, не веря в них, со своей доморощенной мудростью приступит к правдоподобному объяснению каждого вида, ему понадобится много досуга. У меня же для этого досуга нет вовсе.

А причина здесь, друг мой, вот в чем: я никак еще не могу, согласно дельфийской надписи, познать самого себя. И по-моему, смешно, не зная пока этого, исследовать чужое. Поэтому, распростившись со всем этим и доверяя здесь общепринятому, я, как я только что и сказал, исследую не это, а самого себя: чудовище ли я, замысловатее и яростней Тифона, или же я существо более кроткое и простое и хоть скромное, но по своей природе причастное какому-то божественному уделу? Но между прочим, друг мой, не это ли дерево, к которому ты нас ведешь?

Федр. Оно самое.

Сократ. Клянусь Герой, прекрасный уголок! Этот платан такой развесистый и высокий, а разросшаяся, тенистая верба великолепна: она в полном цвету, все кругом благоухает. И что за славный родник пробивается под платаном: вода в нем совсем холодная, можно попробовать ногой. Судя по изваяниям дев и жертвенным приношениям, здесь, видно, святилище каких-то нимф и Ахелоя. Да если хочешь, ветерок здесь прохладный и очень приятный; по-летнему звонко вторит он хору цикад. А самое удачное это то, что здесь на пологом склоне столько травы — можно прилечь, и голове будет очень удобно. Право, ты отличный проводник, милый Федр.

Федр. А ты, поразительный человек, до чего же ты странен! Ты говоришь, словно какой-то чужеземец, нуждающийся в проводнике, а не местный житель. Из нашего города ты не только не ездишь в чужие страны, но, кажется мне, не выходишь даже за городскую стену. Сократ. Извини меня, добрый мой друг, я ведь любознателен, а местности и деревья ничему не хотят меня научить, не то что люди в городе.

Впрочем, ты, кажется, нашел средство заставить меня сдвинуться с места. Помахивая зеленой веткой или каким-нибудь плодом перед голодным животным, ведут его за собой — так и ты, протягивая мне свитки с сочинениями, поведешь меня чуть ли не по всей Аттике и вообще куда тебе угодно. Но раз уж мы сейчас пришли сюда, я, пожалуй, прилягу, а ты расположись, как тебе, по-твоему, будет удобнее читать, и приступай к чтению.

Федр. Так слушай:

Речь Лисия

«О моих намерениях ты знаешь, слышал уже и о том, что я считаю для нас с тобой полезным, если они осуществятся. Думаю, не будет препятствием для моей просьбы то обстоятельство, что я в тебя не влюблен: влюбленные раскаиваются потом в своем хорошем отношении, когда проходит их страсть, а у невлюбленных никогда не наступит время раскаяния: их ведь ничто не вынуждает относиться хорошо — они делают это добровольно, по мере своих сил, так же как принимают лишь самые лучшие решения и в своих домашних делах.

Далее, влюбленные смотрят, какой ущерб претерпели они в своих делах из-за любви, а в чем они преуспели; прибавив сюда исполненные ими труды, они считают, что давно уже достойным образом отблагодарили тех, кого они любят. А для невлюбленных нет повода под предлогом любви пренебрегать домашними делами, перечислять свои прошлые труды или винить кого-либо в своей размолвке с родственниками. Раз отпадает столько неприятностей, ничто не мешает им с большой готовностью делать все, чем они рассчитывают кому-либо угодить.

Встреча Сократа с Федром и их разговор о речи Лисия

(См. полный текст диалога «Федр».)

Сократ случайно встречает на улице умного, вдумчивого юношу Федра, который несёт с собой запись речи о любви, принадлежащей знаменитому оратору-софисту Лисию. Сократ просит, чтобы Федр прочитал ему эту речь.

Оратор Лисий посвящает её банальному доказательству той внешней житейской истины, что человек в любви должен предпочитать отвечающего взаимностью, а не того, кто ответного чувства не проявляет. Сократу в наивных, поверхностных обоснованиях Лисия многое кажется неверным. Между ним и Федром закипает спор. Юноша просит философа подробно высказать собственные взгляды на ту же тему.

Великий греческий философ Платон

Первая речь Сократа к Федру

Сократ начинает указанием на то, что в речи Лисия нет определения понятия «любовь», без которого все рассуждения о ней не придут к необходимой цели.

Сократ даёт такое определение. Любовь, говорит он Федру, бывает двух видов: она может уподобляться или стихийной, необузданной страсти, или не порабощающей воли самого человека разумной привязанности.

Не способный контролировать своего влечения человек вредно влияет и на того, кого любит. Он отвращает его от самообладания и рассудительности, превращая в похотливого, ленивого, трусливого невежду, неспособного заботиться ни о родственниках, ни о своём материальном преуспеянии, ни о собственной семье (если она есть). Постоянный объект надоедливых приставаний любовника, такой человек часто потом вынужден терпеть и его измену. Вследствие этого в любви нужно проявлять большую разборчивость. Лисий не различает в своей речи двух видов любви, тогда как это – первое, с чего ему надо было бы начать.

Учитель Платона, Сократ

Автор фото — Eric Gaba

Вторая речь Сократа к Федру

Страсть, продолжает объяснять Сократ Федру, не всегда зло. Даже разумная любовь несёт в себе сильнейший чувственный элемент, даже и она является неистовством. Но она – «правое неистовство», разновидность того божественного дара, которым обладали великие древние пророки. Неистовство встречается во многих религиозных таинствах, без него невозможно подлинное духовное очищение. Своеобразным видом неистовства, выхода души за собственные пределы, являются и искусства.

Так, незаметно, Платон направляет поучение Сократа к главной теме «Федра», которой является не любовь, а душа. Дав определение любви, Сократ теперь пытается дать его и для души.

Никакое материальное тело, ни один предмет, говорит он Федру, не может двигать сам себя. Его движет лишь влияние чего-то другого. Для человеческого тела таким двигателем является душа.

Душа любого человека и даже бога имеет в себе как сдержанные, так и необузданные влечения: её можно представить в виде колесницы с двумя конями. Ум играет в такой колеснице роль возничего. Боги отличаются от людей тем, что в их душах стихийные и разумные страсти пребывают в равновесии. Но в других духовных «колесницах» дурные кони оказываются сильнее добрых. Такие души становятся тяжелыми, падают с неба на землю и поселяются в человеческих телах.

«Федр» Платона. Папирус из Оксиринха (Египет). II в. нашей эры

Души богов постоянно и ясно созерцают находящееся в горнем эфире истинное бытие из прекрасных идей, чья совокупность воплощает в себе совершенную справедливость, знание и красоту. Людские же души созерцают его лишь изредка, толпясь и беспорядочно толкаясь, чтобы насладиться такой возможностью. В виде оригинальной «психологической классификации» Сократ называет Федру разряды душ, распределённые по убыванию таланта видеть истину (философ, справедливый правитель, политик, врач, прорицатель, поэт, софист-демагог, тиран). Все души каждое тысячелетие проживают земную жизнь и подвергаются потом суду за неё. Лишь тесно сопричастные божественной истине философы, служители Муз и Любви, после трех земных перевоплощений навсегда остаются на небе с богами.

Воспоминания на земле о небесных видениях и стремление вновь обрести их на небе – высший вид неистовства. Страсть истинно любящего имеет необычайную силу именно потому, что он усматривает в любимом черты небесной красоты и добра. Сократ описывает это состояние Федру в необычайно ярких и поэтичных красках.

Федр (Платон)

Смотреть что такое «Федр (Платон)» в других словарях:

  • Федр (значения) — Федр: Федр римский баснописец Федр (Платон) диалог Платона Федр Афинский философ эпикуреец Список значений сл … Википедия

  • Платон — Проблема Платона Жизнь и сочинения Платона Платон родился в Афинах в 428 427 гг. до н.э. Его настоящее имя Аристокл, Платон псевдоним, которому он обязан своим мощным телом; по другим сведениям, он получил его, благодаря размашистому стилю и… … Западная философия от истоков до наших дней

  • ПЛАТОН — (nlato) (427 347 до н.э.) др. греч. мыслитель, наряду с Пифагором, Парменидом и Сократом родоначальник европейской философии, глава филос. школы Академия. Биографические данные. П. представитель аристократического семейства, принимавшего активное … Философская энциклопедия

  • ПЛАТОН (философ) — ПЛАТОН (428 или 427 до н. э. 348 или 347), древнегреческий философ. Ученик Сократа, ок. 387 основал в Афинах школу (см. Академия платоновская (см. ПЛАТОНОВСКАЯ АКАДЕМИЯ)). Идеи (высшая среди них идея блага) вечные и неизменные умопостигаемые… … Энциклопедический словарь

  • Платон — Платон, афинянин, сын Аристона и Периктионы (или Потоны), которая вела свой род от Солона. А именно у Солона был брат Дропид, у того – сын Критий, у того – Каллесхр, у того – Критий (из Тридцати тиранов) и Главкон, у Главкона – Хармид и… … О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов

  • ПЛАТОН — ПЛАТОН (Πλάτων) Афинский (427 347 до н. э.), великий древнегреческий философ, основатель Академии. Первый философ, чьи сочинения дошли до нас не в кратких отрывках, цитируемых другими, а полностью. Жизнь. Отец П. Аристон, происходивший из … Античная философия

  • ФЕДР — «ФЕДР» (Φαιδρός rj rrepl έρωτος, подзаголовок: «О любви»), диалог Платона, первая редакция которого возникла, вероятно, в конце 380 х до н. э., поздняя редакция, вероятно, относится к 350 м, следует предположить также редакцию, составленную… … Античная философия

  • Платон — Платон, Platon, 427 347 гг. до н. э., греческий философ. Родился в Афинах. Настоящее имя П. было Аристокл. Прозвище Платон (Широкоплечий) было ему дано в молодости за мощное телосложение. Происходил из знатного рода и получил прекрасное… … Античные писатели

  • ПЛАТОН — (ок. 427 347 до н.э.), греческий философ и педагог. Родился в Афинах в 428 или 427 до н.э. и умер там же в возрасте 80 или 81 года. Его отец Аристон (умерший, когда Платон был еще ребенком) принадлежал к семье, которая играла видную роль в эпоху… … Энциклопедия Кольера

  • Платон — (Plato) (приблизит. 427–347 до н.э.) Греческий философ. Родился в аристократической афинской семье; ожидалось, что он изберет политическую карьеру, однако обстоятельства и природная склонность побудили его заняться философией. Главной причиной… … Политология. Словарь.

«Федр» ((греч. Φαῖδρος)) — диалог Платона, который был написан примерно в период 399-390 годах до н.э. Согласно «PLATONIC CHRONOLOGY» позже таких диалогов как «Пир» и «Государство», но раньше «Парменид» и «Теэтете»

Сюжет диалога

Сократ встречает Федра на окраине Афин. Федр только пришел из дома Епикрату в Афинах, где Лисий, сын Кефала, дал речь о любви. Сократ, заявив, что у него «болезненное пристрастие к слушанию речей» и идет в сельскую местность с Федром надеясь, что Федр повторит речь. Они сидят на поток под платан и деревьев, а другая часть диалога состоит из речей и обсуждения. Диалог этот, несколько необычный, ведь не ставит перед собой пересказ событий определенного дня, как это можем видеть в «Пире». Диалог дается непосредственно, в прямых речах Сократа и Федра, без других собеседников и представляется, и дается нам эта история из первых рук, как будто мы питал (образно говоря как в «онлайне») является свидетелями самых событий.

Действующие лица

Сократ

Федр

Лысый (заочно)

Лисий был одним из трех сыновей Кефала. Лысый был, пожалуй, самым известным в то время логографром (λογογράφος, лит. «Писателем аргументов») в Афинах во времена Платона. Лисий был ритор и софист, которого известные защитные речи дошли до наших дней. Одна из самых известных это «Дело об убийстве Эратосфена», античный шедевр в данном контексте; суть которой уместилась в том, что Лисий оправдывал человека, который убил любовника своей жены и доказывал, что законы Афины были на его стороне, а потому он именно так и поступил. Результат этой речи неизвестен.

Диалог состоит из серии трех выступлений на тему любви, которые служат в качестве метафоры для обсуждения надлежащего использования риторики. Они охватывают обсуждений души, безумие, божественное вдохновение, а также практики и мастерства искусства. Как только они заходят в сельскую местность, Сократ пытается убедить Федра повторить речь Лисия которые он только что услышал. Федр делает несколько оправданий, но Сократ подозревает, что Федр имеет копию речи с собой. Сократ напоминает Федру, что Лисий никогда не соглашается направления дискуссию с ним Сократом), а потому лишь Федр может донести речь Лисия. Федр кажется и соглашается зачитать речь Лисия.

Введение (двести двадцать седьмом — двести тридцатый)

Сократ встречает одаренного юношу Федра, который провел утро в софистического оратора Лисия и теперь вышел прогуляться за город. Так как в Федра был с собой свиток речи Лисия о любви, то Сократ настаивает на прочтении этой речи, для чего оба собеседника выбирают уютный уголок в афинском пригороде.

Речь лесу (двести тридцать первый — двести тридцать четвёртый)

Доказывается, что влюблен не должен уделять больше внимания любящему его, нож не любящему. Доказательства наполненные жизненными соображениями, которые выражены в языке Лисия настолько просто, что не требуют какого-либо комментария. По поводу этой речи у Сократа и Федра возникает дружеская перепалка, в результате которой Федр убеждает Сократа произнести более основательную речь о любви (234d — двести тридцать седьмой).

Первая речь Сократа (двести тридцать седьмого — 241d)

В данной речи, можно выделить три основных пункта:

1) Необходимо прежде всего определить, что такое любовь (это отсутствовало в речи Лисия), а уже потом решать вопрос о ее пользу (двести тридцать седьмого — d).

2) Любовь есть тяга или естественный и врожденный (стихийный), или приобретенный, или умный (237d — 238b).

3) Глупо любящий таким же хочет сделать и своего влюбленного, отвлекая его от философии, от общения с другими людьми и вообще от ума, делая его невеждой, способным лишь удовлетворять похоть любящего, не умеет работать, лишенным мужества на войне, который презирает своих близких, родственников и друзей, свое благосостояние, свой дом, свой брак, своих будущих детей, вечно подверженным надоедливого приставания со стороны любящего, но возможно, и терпит его вероломное «охлаждения» (238b — 241d). Таким образом, влюбленный должен хорошо понимать, кто его любит, а не быть в этом неразборчивым. Также не различая нравственности и безнравственности, Лисий выставил свой тезис в бездоказательной форме, поскольку любовь может быть разная (238b — 241d). С дальнейшей беседы Сократа и Федра (241d — 243e) вытекает необходимость говорить не только о безрассудное и аморальное любви, но и о любви положительную и возвышенную.

Вторая речь Сократа (двести тридцать седьмого — 241d)

С предыдущей речи Сократа вовсе не делается вывод, что нужно угождать не влюблен, а равнодушном. Дело в том, что неистовство (а любовь и есть безумие) отнюдь не всегда является злом, но может иметь и положительный смысл, быть «правым неистовством», то есть настоящим божественным даром, как это и видно в древних пророков. «Безумие, которое у людей от Бога, прекраснее рассудительности, свойства человеческого» (244а-е).

Перечисляются типы «правильного» неистовства. Кроме гаданий и пророчеств, а также религиозного очистки существует еще третий вид безумия — от Муз, поэтический, который гораздо выше всякой здравомыслящего (т.е. умственной) поэзии (двести сорок пятом). О четвертый вид безумия — идеальная любовь — Платон говорит ниже (см. 249de).

Для углубленного понимания неистовства, которое имеет, очевидно, духовный, или душевный, а не элементарно-физический характер, необходимо точно установить само понятие души. Никакое тело не может двигать себя, оно движется только под влиянием другого тела. Однако это означает (если мы, говоря языком философов нового времени, не хотим попасть в глупую бесконечность), что существует нечто такое, что движет само себя, то есть не тело. А так как саморухаюче не нуждается ничего другого для своего существования, то оно не может и прекратить своего движения, то есть погибнуть. Начало, самостоятельно движется и бессмертен — называется душой (245с — двести сорок шестой).

Помощь души не с помощью сложных понятий, но с помощью того, что легко представить и уподобить: душа каждого бога и человека является колесница, движется одним умным и одним неразумным конем, а руководствуется она извозчиком — умом (246b) колесницы двенадцати отрядов богов движутся по небесному позвоночнику вполне равномерно и беззаботно, колесницы же людей, то есть души людей, имеющих одну лошадь хорошего, а другого злого, почему часто и становятся тяжелыми, падают с неба на землю и воплощаются в телах смертных и вечно ищущих людей (246с — 247b).

Детальное развертывания этой картины. Божественные души движутся вместе с небом, а их возничий видит то, что выше неба, то есть истинное бытие, вечно неизменное и прекрасное, в котором находятся справедливость-в-себе, благоразумие-в-себе, знание-в-себе и другие добродетели ( 247с-e). Человеческие же души только иногда имеют возможность заглянуть в занебесного «поле истины» и так как это дается с трудом и далеко не всем, то среди человеческих душ на небе возникают толкотня и беспорядок. Перечисляется 9 разрядов душ в порядке убывания, в зависимости от небесных видений: философ, законопослушный царь, государственный деятель, гимнаст и врач, прорицатель, поэт вообще подражатель, софист или демагог, тиран (248de). Все души каждое тысячелетия воплощаются в земном теле и подвергаются суда за прожитую жизнь, возвращаясь на небо только через десять таких тысячелетий. Исключение составляют лишь те, кто видели истинное бытие; падая на землю, они становятся философами, любителями красоты, преданными Музам и Эроту, и после трех таких перевоплощений уже навсегда остаются на небе вместе с богами, осуществляя обычный небесный круговорот (двести сорок девятый — d). Постоянные воспоминания на земле о небесные видения и неистовое стремление к небу — это и есть настоящее неистовство и настоящая влюбленность, которое видит в любимом отблеск небесной красоты. Дается подробная картина страстного состояния любящего в этом смысле (двести сорок девятый — 253с) с характеристикой любви на основе данного выше учение о колеснице душ (253d — 256e).

Вывод речи (257ab).

Теория красноречия на основе учения о душе (257с — 279с)

Выступая о важности и необходимости красноречия и о недостатках обычных его приемов (257с — 259d).

Правильная речь должна исходить из истинного определения своего предмета и избегать любых только правдоподобных и приблизительных представлений об этом предмете, так как нельзя, например, убеждать приобрести лошадь, не зная, что такое лошадь и для чего он нужен, и нельзя восхвалять осла, не имея точного о нем понятия (двести пятьдесят девятой — 260с). Если даже допустить, что красноречие есть искусство и у любого искусства свои приемы, то даже и эти приемы не могут не потребовать определения того, что действительно существует, иначе они сами по себе не будут способны убедить кого-либо в чем — либо (260d — 262с).

Иллюстрация на примере произнесенных речей. В речи Лисия абсолютно нет определения любви; поэтому она полна случайных высказываний, то правильных, то неправильных (262d — 264e). В противоположность этому первая речь Сократа выходила из предположения низкой любви и делала выводы отсюда выходили; вторая же речь Сократа выходила уже с возвышенного понимания любви и выработала правильный ее разделение на четыре разновидности (двести шестьдесят пятой -с).

Поэтому верный метод составления речей состоит:

во-первых, в «способности, охватывая все общим взглядом, возводить к единой идее то, что повсюду разрозненно»;

во-вторых, в «способности разделять все виды, природные составляющие части» (265d — двести шестьдесят шестой), а такое умение сводить видовое в общий и из общего получать видовое, без чего нельзя мыслить и говорить, есть диалектика (266bc).

Далее подробно говорится о необходимых части речи в связи с теориями тогдашних риторов (266d — 267e) и снова выдвигается тезис о необходимости предварительного определения предмета речи, для того чтобы речь была вполне убедительной, причем первое, что подлежит здесь определению, — это душа в ее единстве и разрешения (двести шестьдесят восьмой — 272b). Критика с этой точки зрения теории правдоподобия (двести шестьдесят восьмой — 274b).

Второстепенное значение записанного текста речи по сравнению с живой и одухотворенной собеседованием (274b — двести семьдесят седьмой).

Общее резюме о правильном составлении речей (277b — 279b).

Вывод всей теории красноречия и молитва Сократа (279с).

Интерпретации и основные темы

Безумие и божественное вдохновение

В «Федре», Сократ делает довольно смелое утверждение, что некоторые из величайших благословений жизни происходят от безумия, и он разъясняет это позже, отметив, что он имеет в виду конкретно до безумия, которое вдохновенное богами. После начала заметив «пейзажи и деревья не имеют ничего, чтобы научить меня, только люди могут» , Сократ продолжает делать постоянные замечания по поводу присутствия и действия богов в целом, природа богов, таких как Пан и нимфы, и муз, в дополнение к необычности явные характеристики своего демона. Важность божественного вдохновения демонстрируется в его связи со значением религии, поэзии и искусства, и, прежде всего, любовь. Эрос, так же, как в «Пире», противопоставляется от простого желания приятным и дали более высокую, небесную функцию. В отличие от диалога «Ион» дело с безумием и божественное вдохновение в поэзии и литературной критики, безумие здесь должна идти твердо рука об руку с разумом, обучением и самоконтроля в любви и искусства. Эта довольно смелое заявление в течение веков озадачивала читателей и исследователей работ Платона, так как это ясно показывает, что Сократ видел настоящую ценность в иррациональных элементах человеческой жизни, несмотря на многие другие диалогов, которые показывают, как он ругается, что нужно распространять красоту и, что мудрость является наиболее красивая вещь из всех.

Ж. Деррида о «фармакон»

Деррида исследовал непереводимое понятие Pharmakon содержание которого включает одновременно и «средства», и «рецепт», и «наркотики», и «зелье».

В частности, Дерида пишет:

«Случайность или это беглое упоминание Фармакеи в начале Федра? Что-то вроде затравки (hors — d’œuvre)? Вблизи Илис Фармакеи было посвящено источник, «возможно целебный», замечает Робен. Запомним, во всяком случае, такое: что маленькое пятнышко, как бы петелька (macula), метит на изнанке ткани, для всего диалога, сцену этой девы, сброшенной в бездну, захваченной смертью, когда она играла с Фармакеею. Фармакея (Φαρμάκειά) — это также имя нарицательное, означающее угощение зельем (φάρμακον): лекарствами и / или ядом. «Отравление» не было менее распространенным смыслом «Фармакеи». От Антифонта до нас дошла логограма «О обвинения мачехи в отравлении» (Φαρμακείας κατὰ τῆς μητρυιάς). Своей игрой Фармакея захватила к смерти какую-то невинную чистоту «.

Влюбленность

«Для Платон — это есть болезненный и безрассудный состояние .

Платон в своем знаменитом диалоге «Федр», который, кстати, в древнегреческих списках называется «О любви», достаточно фундаментально исследует поведение любящих в дискурсе влюбленности:

1) у влюбленных присутствует сочетание смелости и слабости

Субъекты влюбленности, по мнению древнегреческого мыслителя, амбивалентные, поскольку они, с одной точки зрения, готовы на все, чтобы угодить предмету влюбленности, всем его прихотям и желание одновременно когда им что-то не удается сделать ради тех, у кого они влюблены, они так расстраиваются и тоскуют, не находят себе места.

2) главный момент в дискурсе влюбленности — это свидание и диалог ;

Диалог влюбленных — это не просто обыденная разговор, а диа-лог в котором рождается Ты и Я. Без диалога влюбленность не может существовать, ведь это будет монолог. Диалог не только между телами, но и между душами, за который любящие несут полную ответственность как ни чем иным. В диалоге создается особое качество людей, которые уже не могут существовать друг без друга, но существуют уже как Мы.

3) в влюбленности любящие очень уязвимы особенно со стороны других людей ;

По мнению современного украинского философа В. Малахова, под уязвимостью любви подразумевается уязвимость любящего сердца страдания конечность, самой онтологической необеспеченностью предмета влюбленности. Любовь хрупкая, и любящие чаще страдают от жестокости своих любимых. Люди становятся такими уязвимыми из-за непонимания.

4) влюбленные очень положительно относятся друг друга, однако, когда проходит чувство, они раскаиваются в этом ;

Личность, в которую мы влюблены, становится для нас — воплощением всего человечества, она является для нас «единой, милой». Мы не можем по-другому относиться к такой личности. Ведь именно этот человек оказывает нам смысл существования и всего, что нас окружает .. Ни один индивид, какой бы он был нам близок (родители, дети, сестры / братья, друзья), не может «дать» то, что нам дарит лицо, в которую мы горячо влюблены.

5) тот, кто влюблен, должен быть готовым много работать, к жертвенности ради того, кого любит, но иногда и к страданию ;

Работа в влюбленности означает, что она несет с собой много несчастий, любовная история полна трудностями. Любовь сама себе выдвигает неизбежно испытания, потому, что она выходит за рамки действующей ценностно-нормативной системы. Трагичность любви находит свое наиболее яркое проявление в ее конце: или умирает любовь, или умирает тот, кого любят.

6) влюбленные боятся, чтобы кто-то из них увидел другого в девиантному или аморальном поведении

Этим аспектом Платон отмечает, что влюбленные стараются не делать чего-то плохого. Уже истинная влюбленность (не только телесная страсть) предусматривает изгнания зла из сердца и настройки своего сознания только на добродетельности. Влюбленность, по природе несовместима со злом и не требует преступлений типа «ради любви», потому что тогда мы теряем это прекрасное и светлое чувство в себе и в нас самих «..

Риторика, философия и искусство

Федр также по дороге пытается объяснить, как искусство должно быть реализовано на практике. Обсуждая риторику, соответствующую практика ее находится на самом деле в философии; ведь последняя имеет много общего с ролью Сократа в качестве «помощника в душе» в «Теэтете». Практикуя искусство, нужно иметь представление о правде и правильное понимание души, чтобы точно убеждать. Кроме того, нужно иметь представление о том, хорошо это или плохо для души и, как следствие, знать, что душа следует убедить в нужном направлении. Чтобы практиковать искусство, надо знать, что такое искусство, и именно с помощью этого он может сделать определенные достижения.

Роль божественного вдохновения в философии также должна быть рассмотрена; философ поражен четвертым видом безумия, что есть любовь, и именно это божественное вдохновение, которое приводит его и его предмет любви к добру, но только тогда, когда закаленные себя контролировать.

Письменность, рассматривается отдельно, но в конечном счете отождествляется с философией и риторикой, несколько устарела, она заявила, что письмо может сделать немного, но напомнить тем, кто уже знает, чем-то напоминает предостережение архетипических мастеров-дзен, что «те, кто знает, знают «. В отличие от диалектики и риторики, письменность, не может быть адаптирована к конкретным ситуациям; писатель не может позволить себе роскошь изучения души своих читателей для того, чтобы определить правильный способ убедить. Когда напали на него — не может защитить себя, и не в состоянии ответить на вопрос или опровергнуть критику. Таким образом, философ использует письменную форму «ради забавы» и другие подобные вещи, а не для обучения других. Писатель же тогда, только есть философом, когда он сам может утверждать, что его написаны произведения имеют небольшую ценность.

Философские взгляды Платона в диалоге «Федр»

Философские взгляды Платона в диалоге «Федр» Работа студентки I курса факультета культурологи Шовиковой Н.С. Государственная Академия Славянской Культуры Москва, 2004 г. Диалог «Федр» — один из шедевров философской и художественной прозы Платона. В «Федре» рисуется философская беседа Сократа (в его лице выступает Платон) с Федром, частым собеседником Сократа и, по свидетельству Диогена Лаэртского, любимцем Платона.В этой беседе Сократ отвергает ложное красноречие и доказывает, что риторика должна быть ценной только при условии, что она опирается на истинную философию.

Раскрывается значение истинной любви, изображение любви связывается с рассмотрением природы души. В «Федре» запечатлены важные стороны учения Платона об «идеях», об их познании, о прекрасном, о постижении прекрасного, о любви к прекрасному.Согласно учению Платона, мир вещей, воспринимаемых посредством чувств, не есть истинный: чувственные вещи непрерывно возникают и погибают, изменяются и движутся, в них нет ничего прочного, совершенного и истинного.

Но эти вещи – лишь тень, образ вещей истинных, которые Платон называет «видами» или «идеями». «Идеи» — зримые умом формы вещей. Каждому предмету чувственного мира, например, любому коню, соответствует в бестелесном мире некоторый «вид», или «идея» — «вид» коня, «идея» коня. Этот «вид» уже не может быть постигаем чувствами, как обычный конь, но может быть лишь созерцаем умом, причем умом, хорошо подготовленным к такому постижению.В «Федре» Платон рассказывает о том месте, где пребывают идеи. «Эту область занимает бесцветная, бесформенная, неосязаемая сущность, подлинно существующая, зримая лишь кормчему души — разуму». В речи Платона образы и метафоры раскрываются через мифы, иносказания, символы.

Притом, Платон не просто применяет общеизвестные мифы, он и сам – выдающийся и вдохновенный миротворец.В «Федре» он не просто рассказывает о том, что в человеке низшее и высшее начала: разумное и аффективное (чувственное). Борьбы этих двух начал представляется ему в образе колесницы, движимой парой крылатых коней и управляемой возничим.

Возничий олицетворяет собой разум, добрый конь – волевой порыв, дурной конь – страсть.И хотя мы и не знаем, как выглядит душа, мы можем представить ее в виде «слитой воедино силу упряжки крылатых коней и возничего». И «кони у него — один прекрасен, рожден от таких же коней, а второй — совсем от иных коней рожден». Как пишет Платон в диалоге «Федр», «отправляясь на праздничный пир, боги поднимаются к вершине по краю поднебесного свода, где их колесницы, которые не теряют равновесия и легко управляются, совершают путь легко; зато колесницы остальных двигаются с трудом, потому что конь, причастный злу, всей тяжестью тянет к земле и обременяет своего возничего, если тот плохо его вырастил.

От этого душа испытывает муки и крайнее напряжение». Бессмертные боги, «когда достигнут вершины, выбираются наружу и останавливаются на хребте неба, и, пока они стоят, небесный свод несет их в круговом движении, они нее созерцают то, что за пределами неба… Мысль бога питается разумом и чистым званием, как и мысль всякой души, которая стремится воспринять то, что ей подобает, поэтому она, когда видит сущее хотя бы время от времени, любуется им, питается созерцанием истины и блаженствует… В своем круговом движении она созерцает самое справедливость, созерцает рассудительность, созерцает знание, не то знание, которому свойственно возникновение, и не то, которое меняется в зависимости от изменений того, что мы теперь называем бытием, но то настоящее знание, что заключается в подлинном бытии». Но душам небожественным намного сложнее.

Платон пишет так: «души жадно стремятся кверху, но это им не под силу, и они носятся по кругу в глубине, топчут друг друга, напирают, пытаясь опередить одна другую.

И вот возникает смятение, борьба, от напряжения их бросает в пот. Возничим с ними не справиться, многие калечатся, у многих ломаются крылья, и, несмотря на крайние усилия, все они остаются лишенными созерцания сущего». Душа небожественная может сорваться и упасть на землю: «когда… она будет не в силах сопутствовать богу и видеть сущее, но, постигнутая какой-нибудь случайностью, исполнится забвения и зла и отяжелеет, и, отяжелев, утратит крылья и падет на землю». Здесь в идеалистическую основу системы взглядов Платона вторгается дуализм, учение о противоположности души и тела. Тело рассматривается, в согласии с орфиками и пифагорейцами, как темница души, а душа – как бессмертная сущность небесного происхождения, вселившаяся в телесную оболочку.

В форме мифа рисуется потустороннее происхождение души, ее «крылатая» природа, борьба разумного начала души и чувств, вселение падших душ в телесную форму, падение их на Землю, обреченность их на искупительные перевоплощения.

С мифом о природе души у Платона связано и его понимание знания. Даже под бременем тела на Земле, вдали от занебесной области, душа хранит истинное знание.Это воспоминание о нечувственном бытии, которое она созерцала до вселения на Землю и до своего заключения в тело. И человек может прийти к истинному знанию.

Это возможное для человека возвышение до истинно сущего опирается, согласно взгляду Платона, на природу человеческой души — на ее бессмертие, на ее причастность к миру идей, а также на природу самого чувственного мира. «Всякая человеческая душа говорит Платон устами Сократа по своей природе бывала созерцательницей подлинно сущего». Когда-то, еще до своего вселения в земную телесную оболочку, душа находилась в «занебесных» местах.

Там, увлекаемая круговым движением неба, душа во время этого круговращения «созерцает самое справедливость, созерцает рассудительность, созерцает знание, не то знание, которому свойственно возникновение, и не то, которое меняется в зависимости от изменений того, что мы теперь называем бытием, но то настоящее знание, что заключается в подлинном бытии». Однажды приобретенное душой знание, по Платону, не может погибнуть или быть совершенно утрачено.

Оно не может погибнуть даже после того, как душа опускается на Землю и принимает здесь оболочку, «которую мы теперь называем телом и не можем сбросить, как улитки свой домик». Впечатления, страсти, желания чувственного мира только засыпают, словно песком, навсегда приобретенные душой знания, но не могут их искоренить или уничтожить. Душа всегда обладает возможностью восстановить знание истинно сущего.Средством этого восстановления и является платоновское «припоминание», то есть трудное и долгое воспитание души. Хотя, по Платону, все вещи чувственного мира причастны к миру истинно сущего, но не все они причастны к нему в одинаковой степени.

Из всех существующих в чувственном мире вещей явный отблеск «идей» несут только прекрасные вещи. Поэтому в восхищении красотой Платон видит начало роста души. Человек, способный к восхищению прекрасным, «при виде божественного лица, точного подобия той красоты, или совершенного тела, сперва трепещет, охваченный страхом… затем он смотрит на него с благоговением, как на бога». Действие красоты на душу Платон изображает в виде мифа о крылатой природе души, и о «прорастании» ее крыльев при созерцании прекрасного.

С теорией идей ясно связывается теория одержимости. Эстетическая одержимость рассматривается здесь как путь, ведущий от несовершенств чувственного мира к совершенству истинно сущего бытия.Согласно мысли Платона, человек, восприимчивый к прекрасному, принадлежит к тому небольшому числу людей, которые, в отличие от большинства, забывшего созерцавшийся ими некогда мир истинного бытия, хранят о нем воспоминание. «Федр» развивает тезис об алогической одержимости, о вдохновенном неистовстве, даруемом свыше, как об основе творчества: «Между тем величайшие блага дает нам исступление, правда, когда оно уделяется нам как божественный дар Прорицательница в Дельфах и жрицы в Додоне в исступлении сделали много хорошего для Эллады и отдельным людям, и целым народам, а в здравом уме – мало или вовсе ничего» Понятие «одержимости» и «неистовства» распространяется на способности к искусству. «Третий вид одержимости и исступления – от Муз; оно охватывает нежную и непорочную душу, пробуждает ее, заставляет излить вакхический восторг в песнопениях и в иных родах поэзии и, украшая несчетное множество деяний предков, воспитывает потомков Кто же без ниспосланного Музами исступления подходит в порогу творчества, уверенности, что благодаря одной сноровке станет изрядным поэтом, тот немощен, и все созданное человеком здравомыслящим затмится творениями исступленных». Но взятое в этом смысле понятие «вдохновения» имеет уже мало общего с алогической мистикой Платона.

Реальное понятие художественного вдохновения оставляет все права за разумом, за интеллектом, за сознанием.

Оно исключает мысль сверхчувственном, потустороннем происхождении столь невидимого художнику воодушевления.

Оно есть то «расположение души к живейшему восприятию впечатлений» и к «соображению понятий», в котором Пушкин видел ясную, рациональную и реальную суть поэтической вдохновенности.

Развернуть

Платон – первый философ, оставивший солидное рукописное наследие. Почти все его сочинения написаны в форме диалогов (бесед), в которых диалектически раскрывается та или иная философская проблема и которые изобилуют при этом философскими мифами и ёмкими аллегориями. Т.е., кроме того, что диалоги Платона – глубокие философские произведения, они замечательны по своему художественному исполнению. С письменным наследием Платона связан так называемый «платоновский вопрос» – комплекс проблем, ключевыми из которых являются 1) аутентичность (подлинность авторства) диалогов и 2) их хронология. Со временем обозначилась проблема 3) «незаписанных теорий», которые разрабатывались Платоном только устно и только внутри школы в силу эзотеричности их содержания (курсы «Вокруг Блага»).

«Пир»

Анализ значения философской речи, содержательного высказывания о сущем. Платон главным образом рассматривает эту проблему в диалоге «Пир», противопоставляя речь Сократа об Эроте (как речь философскую) речам других участников диалога. Только философская по своему характеру речь выражает бытие адекватно, представляя Эрот как идеальную данность (следовательно, как основание бытия) в двух видаx: в своем чистом, «несмешанном» состоянии (до всякого сущего), и в состоянии смешанном с сотворенным сущим. В этом случае Эрот выступает как то явление, обладание которым позволяет человеку приблизиться к макрокосмическому; и как одна из данностей, которая содержит сущее в порядке. Соединение этих двух описаний, по Платону, позволяет увидеть сущность идеального бытия. «Эрот», «прекрасное» выступают у Платона именно элементами идеального бытия, то есть «идеями». Характеристиками идеального бытия в своем собственном виде (без сущего) поэтому выступают характеристики того, что описывается Платоном как «прекрасное само по себе». И это идеальное бытие сопряжено с миром телесным, с миром сущего, с микрокосмосом.

«Пир» Платона настолько полон (как и «Федр»), всякого литературного, риторического, художественного, философского (и, в частности, логического) содержания, что более или менее полный анализ этого диалога требует целого большого исследования. Общее мнение всех исследователей относительно времени создания этого диалога сводятся к тому, что здесь перед нами выступает зрелый Платон, то есть диалог относится приблизительно к середине 80-х годов IV века до н.э., когда автору было уже за сорок лет. Эта зрелость сказывается на логических методах диалога. Вообще говоря, Платон с большой неохотой пускался в чисто абстрактную логику. Эта последняя всегда таится у него под покровом мифологическо-поэтических и символических образов. Но, задавая себе вопрос, в чем же заключается основная логическая конструкция «Пира» и стараясь извлечь ее из богатейшей художественной ткани диалога, наиболее верным, пожалуй, было бы обратить главное свое внимание на изображенное здесь восхождение от материального мира к идеальному.

Что касается «Пира», то Платон использует здесь, по крайней мере, одну очень важную возможность, а именно толкует идею вещи как предел ее становления. Понятие предела хорошо известно не только нынешним математикам, оно было хорошо известно и Платону. Он знал, что известная последовательность величин, возрастающая по определьному закону, может быть продолжена в бесконечности и может как угодно близко подходить к основному пределу, тем не менее никогда его не достигать. Вот это толкование идеи вещи как ее бесконечный предел и составляет философско-логическое содержание диалога «Пир».

Этим диалогом Платон сделал значительный вклад в историю логики, но, будучи поэтом и мифологом, ритором и драматургом, Платон облек это вечное стремление вещи к ее пределу в то, что из всех бытовых обличий больше всего отличается бесконечным стремлением, и стремлением максимально напряженным, а именно отнес его к области любовных отношений: любовь ведь тоже есть вечное стремление и тоже имеет всегда определенную цель, хотя и достигает ее весьма редко и ненадолго.

Диалог «Пир» принадлежит к тому жанру застольных бесед (симпосий), которым положил начало Платон и которые имели аналогии не только на греческой, но и на римской почве, не только в литературе античности, но и в христианской литературе периода становления Средневековья.

Темы застольных бесед со временем менялись, сама же беседа представляла собой второй этап пира, когда после обильной еды гости обращались к вину. За чашей вина общий разговор имел не только развлекательный, но и высокоинтеллектуальный, философский, этический, эстетический характер. Развлечения вовсе не мешали серьезной беседе, лишь помогали облекать ее в легкую полушутливую форму, что гармонировало с пиршественной обстановкой.

Платоновский «Пир» с давних пор был отнесен не без основания к этическим диалогам. Он имел подзаголовок, данный ему Фрасиллом, — «О благе», а по некоторым свидетельствам (Аристотель), «Пир» Платона именовался «речами о любви». Оба этих подзаголовка не противоречат друг другу, так как тема диалога — восхождение человека к высшему благу, которое есть не что иное, как воплощение идеи небесной любви.

Весь диалог представляет собой рассказ о пире, устроенном по случаю победы трагического поэта Агафона в афинском театре. Рассказ ведется от лица ученика Сократа, Аполлодора Фалерского. Таким образом, перед нами «рассказ в рассказе», отражение отражения пережитого двумя друзьями Сократа.

«Федр»

Один из диалогов Платона. В «Федре» показана философская беседа Сократа (в его лице выступает Платон) с Федром, частым собеседником Сократа и, по свидетельству Диогена Лаэртского, любимцем Платона. В этой беседе Сократ отвергает ложное красноречие и доказывает, что риторика должна быть ценной только при условии, что она опирается на истинную философию. Раскрывается значение истинной любви, изображение любви связывается с рассмотрением природы души. В «Федре» запечатлены важные стороны учения Платона об «идеях», об их познании, о прекрасном, о постижении прекрасного и любви к прекрасному.

Борьба в человеке низшего и высшего начал представляется ему в образе колесницы, движимой парой крылатых коней и управляемой возничим. Возничий олицетворяет собой разум, добрый конь —волевой порыв, дурной конь — страсть.

Композиция

Диалог разворачивается в окрестностях Афин под раскидистым платаном. Федр зачитывает Сократу речь Лисия о том, что влюбленные дурны, поскольку ревнивы, назойливы и дают много пустых обещаний. Сократ соглашается, однако остановленный своим демоном осознает, что тем самым он богохульствует против Эрота. Отсюда Сократ произносит речь в защиту любви, видя в ней род божественного неистовства, влекомого идеей красоты.

Федр.один из лучших в художественном и философском отношении диалогов Платона, признаваемый подлинным по единогласному приговору как древности, так и современной науки. В новейшей платоновской критике спорили лишь о времени его написания: одни ставили его на первом месте в ряду сочинений Платона или относили к первому периоду деятельности философа, другие (большинство) — к периоду зрелости и полного расцвета творчества Платона. Содержание диалога сводится к следующему. Афинский юноша Ф., пробывший целое утро в школе знаменитого оратора Лисия, передает Сократу тему произнесенной Лисием речи и затем читает ему самую речь, доказывающую преимущества спокойной дружбы к красивому юноше и все невыгоды влюбленности. И спокойную дружбу, и влюбленность Лисий понимает в смысле низменного гедонизма, причем влюбленность потому лишь признается нежелательною, что она налагает ответственность, заставляет мучиться ревностью и безумствовать, угрожает последствиями людского суда, не всегда гарантирует постоянство чувства; с другой стороны, спокойная и разумная привязанность способствует более строгому выбору друзей, избавляет от неприятностей ревности, устраняет возможность охлаждения на почве чувственной страсти. На Ф. речь Лисия произвела сильное впечатление, но Сократ в иронических замечаниях указывает на ее стилистическое несовершенство и логическую несостоятельность. Чтобы показать, какова могла бы быть образцовая речь на ту же тему, он по настоятельной просьбе Ф. произносит с закрытыми от стыда глазами собственную речь, в которой с логической последовательностью и правдивою мотивировкою темы описывает проповедуемую Лисием любовь. Начинает он с того, что снимает маску лицемерия с Лисиева героя. Был один красивый мальчик, говорит Сократ, которого окружало большое число друзей. Из них один, отличавшийся особенною хитростью и любивший мальчика так же, как и другие, уверял, что не любит его, и доказывал, что к нелюбящему надо иметь больше благосклонности, чем к любящему. Любовь, по его словам, есть страсть, а страсть к прекрасному свойственна любящему, равно как и нелюбящему. Человеком руководит страсть к удовольствиям и опытное знание (δόξα), ведущее к пользе. Если человек подчиняется последнему, то он идет по пути умеренности (σωφροσυνη), если же первой, то по пути необузданности (ΰβρις), которая проявляется в разных видах. Страсть, чуждая ума, стремящаяся к удовольствиям красоты, напояемая другими сродными с нею страстями и победно влекущая к телесной красоте, есть любовь. Невыгоды этой любви велики: любимый человек отдается другому, обыкновенно неверному, брюзгливому, завистливому, неприятному, вредному по отношению к имуществу и телу и еще более по отношению к душе, драгоценнее которой нет и не будет ничего ни для людей, ни для богов; а потому следует быть благосклонным не к тому, кто любит безумно, а к тому, кто хоть не любит, а имеет ум. Сократ кончил, но Ф. остался неудовлетворенным, так как философ в своей пародии не развил положения о преимуществах благосклонности к нелюбящему. Тогда по внушению внутреннего голоса Сократ сознается, что он погрешил против бога любви Эрота, которого представил в столь непривлекательном виде, и говорит, что приготовил в честь Эрота палинодию, которую можно произнести с открытым лицом и открытыми глазами. В своей новой речи, в которой описывается в возвышенном стиле дифирамба происхождение и природа духовной любви, Сократ прежде всего утверждает, что исступление (μανία), которым отличается любовь, не есть зло: так, исступления пророческое, катартическое (связанное с религиозными очищениями) и поэтическое, каждое в своей области, не только допустимо, но и необходимо для осуществления той или иной деятельности. Есть еще исступление эротическое, через которое душа, по природе бессмертная, безначальная и вечно движущаяся, видя земную красоту и вспоминая о красоте абсолютной, окрыляется и, окрылившись, пламенно желает лететь в высь, не заботясь о земном. В своем стремлении к вечной области идей душа может быть уподоблена нераздельной силе крылатой колесницы, в которую запряжена пара коней и которою управляет разумный возница (ум). Один из этих коней добр и прекрасен, другой зол и строптив: эта двойственность приводит к двойственности природы души, которая, пока она наделена крыльями, носится в воздушных пространствах и устрояет весь мир, растеряв перья — падает на землю и вселяется в тело. Так как душа причастна божественному началу в большей степени, чем телесному, то крылья ее питаются божественным, т. е. прекрасным, мудрым, добрым, красивым и т. п. Когда верховный бог Зевс в сопровождении одиннадцати других божеств совершает свой объезд по небу, устрояя везде порядок, вместе с богами следуют и души; но колесницы богов катятся ровно, хотя путь лежит вверх по наклонной плоскости, а колесницы душ следуют за ними с трудом, так как конь, причастный злу, тяготеет к земле. Поэтому лишь бессмертные души созерцают занебесное пространство и идеи, остальные же могут лишь в большей или меньшей степени достигнуть того места, откуда открывается перспектива занебесной области. Некоторые вследствие собственной слабости и глупости возничих падают стремглав, калечатся, ломают крылья и, не отведав истинного знания, питаются знанием кажущимся (δόξα). Стремление (έρως) созерцать идеи и область истины врождено душе, и если она падает на землю, то при первом рождении вселяется в зародыш человека, которому предстоит сделаться философом, или представителем музыкального искусства, или почитателем красоты (έρωτικός). Чем чаще душа воплощается, тем сфера созерцания ее становится теснее: так, в нисходящем порядке постепенности души переселяются в правителей, домоустроителей (или промышленников), врачей (или гимнастов), прорицателей, поэтов (или иных подражателей), ремесленников (или земледельцев), софистов и тиранов. В то же время душе предоставлена свобода выбора при воплощении, причем троекратное пребывание души в теле философа через три тысячи лет освобождает ее от дальнейших переселений; остальные души обречены на 10000-летнее пребывание в здешнем мире, пока они не окрылятся. Во время земного существования душа, которая раньше созерцала вечно сущее, припоминает образы истинного; ярче же всех образов воспринимается самым острым из чувств — зрением — красота; при этом та душа, которая не помнит красоты небесной, относится к ее отражению на земле с низменными вожделениями, а та, которая созерцала красоту небесную, при виде красивого лица приходит в трепет и готова преклониться перед этим отблеском истинной красоты, как перед божеством. Тогда у человека от теплоты, которая разливается по его телу от созерцания красоты, душа окрыляется, и подобно тому, как дети при прорезывании зубов испытывают раздражение десен и мечутся, так и человек при росте крыльев души находится как бы в жару, раздражении, волнении. Когда предмет любви близок, душа испытывает облегчение; когда он далек, отверстия, из которых выступают перья, сжимаются и ростки рвутся из тесного выхода, доставляя душе мучения и терзания. Эта страсть, внушаемая лицезрением видимой красоты и отвечающая природному влечению души к прекрасному, называется эросом (любовью). Каждый любит красоту, сходную тому божеству, к сонму которого душа принадлежала до появления в мире; так, те души, которые следовали за колесницей Зевса, любят совершеннейшую красоту, соответствующую по своей возвышенности высочайшему разуму (души философов); принадлежавшие к сонму Геры ценят царственную красоту, принадлежавшие к сонму Аполлона — красоту вдохновенную и т. д. Таким образом, все ищут себе предмета любви, следуя за своим богом, и ведут своего любимца к свойствам и идее этого бога. В отношениях к избраннику любви душа, управляемая разумным возницей (умом), должна смирять своего строптивого коня и не уступать его постыдным влечениям: лишь благодаря непрестанному обузданию этих влечений достигается то высокое сближение любящего с любимым, на которое не может посягнуть ничей суд. При этой гармонии души люди проводят жизнь счастливо и согласно, а по смерти их души, выиграв три истинно олимпийских победы (т. е. пережив три тысячелетних периода существования, положенного для философов), переселяются в область истинного бытия. Если же связанные любовью люди ведут нефилософскую жизнь и в минуты опьянения или самозабвения удовлетворяют низменным влечениям, то под конец жизни души их неокрыленными выходят из тела: но и за пережитые восторги любви они награждаются тем, что в их душах остается желание окрылиться. Напротив, дружба людей, чуждая восторгов любви и растворенная смертным благоразумием, поселяет в душе расчетливость и обрекает ее на 9000-летнее парение над и под землею. Панегирик Эроту оканчивается краткою молитвою, обращенною к этому богу. Прослушав речь Сократа, Ф. убеждается, что Лисий не мог написать подобной, и даже высказывает опасение, не откажется ли этот ритор из самолюбия от своего призвания. Сократ отвечает, что сочинение речей лишь тогда постыдно, когда ритор говорит и пишет дурно и злонамеренно. Оратор, по мнению Сократа, должен знать истину о предмете, о котором намерен говорить; ораторское искусство не должно быть формальным упражнением, искусством для искусства. Риторика есть руководительница души, посредством речей, в общественной и частой жизни, а не искусство убеждать в чем угодно. Чтобы наглядно показать, как не следует писать речей, Сократ критикует речь Лисия, замечая, что последний не уяснил себе, что такое любовь, которой посвящена его речь, и что вступлению этой речи с большим правом следовало бы стоять на месте заключения. Переходя затем к рассмотрению условий, от которых зависит правильность и содержательность речи, он говорит, что доказательство, претендующее на логичность, должно вестись или синтетически, когда под одну идею подводится «рассеянное» (τα διεσπαρμένα), или аналитически, когда приходится делить понятия на виды (τέμνειν κατ ‘ εΐδη). Людей, умеющих говорить и мыслить при помощи методов деления (διαίρεσις) исоединения (συναγωγή), Сократ называет диалектиками, а искусство составлять подобным образом речи — диалектикой. Признавая только последнюю, Сократ отвергает формальную риторику. Лишь в том случае риторика приобретает смысл, если она восполняется философским содержанием: так, Перикл потому совершеннее других в области красноречия, что он многому научился у Анаксагора. Как врач должен быть знаком с устройством тела, чтобы лечить его, так ритор, чтобы влиять на душу, должен знать ее свойства. Если же ритор вместо истины считается с ее подобием, его деятельность есть не что иное, как одно бессодержательное искусство. Письменное изложение речей полезно лишь для припоминания в старости тех мыслей, которые интересовали нас в молодости; при исследовании же предмета оно приносит более вреда, ослабляя память и отучая переживать впечатления внутренне, в их естественной последовательности. Записанная речь — то же, что картина: она нема и говорит всегда одно и то же, в одних и тех же выражениях, не имея возможности защититься, когда на нее нападают. В заключение Сократ высказывает пожелание, чтобы Лисий с ораторами его направления, и все стихотворцы, и все законодатели старались сделаться в своей профессии философами; затем он просит Ф. передать привет молодому Исократу, на будущность которого возлагает большие надежды. — Диалог Ф. распадается на две резко друг от друга отличающиеся части, из которых одна посвящена почти целиком речам о любви, другая — рассуждениям об истинном красноречии. Читатель, увлеченный красотой и пафосом второй речи Сократа о любви, неохотно переходит к рассуждениям второй части, и уже древность, озаглавливая диалог Ф. «О любви», «О красоте», «О душе», считалась с тем же впечатлением. Обзор содержания «Ф.» доказывает, однако, что основная мысль диалога заключается в теоретическом построении понятия истинного красноречия; введенные в диалог три речи являются лишь примерами, подтверждающими основные положения теории. По объяснению Шлейермахера, Платон в Ф. задался мыслью определить понятие диалектики, а так как последняя трактует об идеях и их взаимоотношениях, то диалог «Федр», заключающий в себе блестящую характеристику идей и провозглашающий философию высшим знанием и основою всего высокого и прекрасного, имеет целью доказать общеобязательность философии. Хотя по композиции вторая часть слабее первой, но в общем красота и легкость стиля, художественность описаний и образов, редкое разнообразие языка в трех разнохарактерных речах, остроумие и живость разговора, дают право отнести диалог Федр к числу выдающихся произведений мировой литературы.

Образ Сократа: «Портрет» Сократа дан Платоном в различных планах (философско-этическом, социально-политическом, художественно-историческом, биографическо-личностном), причем Сократ представляется всегда как идеал мудреца, человека и гражданина. Платоновская идеализация Сократа, имевшая целью раскрытие сущности его «эйдоса», идеальной сущности, была направлена вместе с тем на то, чтобы сделать образ этого философа в художественном отношении более жизненным и более реалистическим (драматическим).Известный исследователь диалогов Платона Магалес-Вилена, говоря, что платоновская идеализация Сократа переходит в аллегорию и символ, признает тем не менее, что портрет Сократа, данный Платоном, является более «реальным» и более живым в той мере, в какой портрет, выполненный великим художником, является более живым и «реальным», более близким к жизни, чем точная «копия» натуры. По Магалес-Вилену, платоновский Сократ «соответствует духу, если не букве аутентичного сократизма» (Magalhaes-Vilhena. 1952. Р. 220). Аналогичные суждения высказывает также советская исследовательница Т. В. Васильева: «Считается, что Платон — не самый надежный источник сведений о Сократе. Скажем больше, в силу крупного масштаба своей личности — как раз самый ненадежный, если преследовать достоверность исторического факта, но по той же причине и наиболее надежный, во всяком случае наиболее почтенный там, где речь идет о культурно-историческом феномене» (Васильева. С. 282).Бесспорно, из диалогов Платона нелегко установить, кем был исторический (неидеализированный) Сократ и чему он учил на самом деле. Хотя в сочинениях Платона (за исключением «Законов», считающихся в хронологическом отношении последним диалогом) Сократ всегда фигурирует в числе собеседников и часто выступает в качестве лица, направляющего ход беседы, тем не менее в диалогах Платона (особенно зрелого и позднего периодов его творчества) мы по большей части имеем дело с самим Платоном. Дело в том, что платоновский Сократ испытывает ту же эволюцию в своем творчестве, что и сам Платон на протяжении большей части его жизни. Однако это обстоятельство — не повод для пессимизма. По справедливому замечанию Стенцеля (Stenzel. P. 867), решающим в проблеме Сократа является не то, что Платон приписал своему учителю, а то, какая именно идея Сократа получила дальнейшее развитие у его ученика. На основе эволюции взглядов Платона можно, например, установить границу между ним и Сократом, когда речь идет о благе как о предмете знания. Отталкиваясь от сократовских бесед о добродетели и благе, Платон рассматривает вопрос о благе в диалогах «Федон» (76 d) и «Государство» (504 d и сл.) на более высоком теоретическом уровне, чем в диалоге «Менон» (87 с, 88 а-b). Кроме того, отметим, что для непредубежденного исследователя очевидна преемственная связь между идеей Платона о правителях-философах и убеждением Сократа в том, что государственное правление, подобно любой профессиональной деятельности, предполагает соответствующие знания и навыки.Далее. Из свидетельств Платона бывает подчас легче выяснить не то, чему Сократ учил, а то, чему он не учил (что само по себе не так уж мало). Так, в диалоге «Софист» (267 d) Платон, говоря о дихотомическом методе деления понятий (как о своем собственном нововведении), заявляет, что этот метод был совершенно чужд его предшественникам (а тем самым и Сократу). Не подлежит также сомнению, что Сократ был далек от идеи бессмертия души, во всяком случае от теории припоминания, приписываемых ему в платоновских диалогах «Менон» и «Федон». Дело в том, что в сочинении «Апология Сократа» (29 а-b), относящемся к числу ранних произведений Платона и потому рассматриваемом в качестве одного из наиболее соответствующих воззрениям и учению исторического Сократа, Сократ утверждает, что он ничего не знает о загробном мире, т. е. о смертности и бессмертии души. Вместе с тем, в «Апологии» же Сократ выражает надежду на бессмертие души.Произведения, относящиеся к раннему периоду творчества Платона, напоминают знаменитые речи из «Истории» Фукидида, которые были «сочинены» самим Фукидидом и вложены в уста описываемых им исторических лиц. Однако приводимые в его «Истории» речи — не исторические вымыслы и не литературные фикции. Как говорит сам Фукидид, «речи составлены у меня так, как, по моему мнению, каждый оратор, сообразуясь всегда с обстоятельствами данного момента, скорее всего мог говорить о настоящем положении дел, причем я держался возможно ближе общего смысла действительно сказанного» (I 22. 1). Эти слова Фукидида очень верно, на наш взгляд, были перефразированы применительно к Платону С. А. Жебелевым: «Беседы Сократа, содержащиеся в моих диалогах (ранних в особенности), составлены у меня так, как, по моему мнению, он скорее всего мог говорить на ту или иную тему, сообразуясь с ее характером и мыслями других собеседников; я не стремился, да и не мог стремиться передать дословно беседы Сократа, а ограничивался лишь воспроизведением общего смысла их» (Жебелев. С. 89-90).В целом степень исторической ценности свидетельств Платона в качестве источников сведений о Сократе в различных его диалогах неодинакова и зависит обычно от времени их написания. Не вдаваясь в разбор такой большой и специальной темы, как вопрос о периодизации, о хронологической последовательности произведений Платона на протяжении его 50-летней литературной деятельности, отметим, что Платону было 20 лет, когда он в 407 г. до н. э. встретил Сократа. В течение последующих 8 лет, т. е. до самой смерти Сократа, Платон находился в числе непосредственного его окружения. Встреча с Сократом, общение с ним оказали огромное влияние на молодого Платона, и не исключено, что они явились поворотным пунктом в его жизни и творчестве, вызвали в нем, по мнению известного советского исследователя творчества Платона А. Ф. Лосева, глубочайшую духовную революцию. Этим огромным влиянием (а не просто литературно-художественными мотивами) объясняется наблюдаемое почти во всех диалогах Платона обязательное участие Сократа в беседах, нередко выделение его фигуры среди участников диалога. [Произведения раннего периода творчества Платона обычно называют сократическими. Одни ученые полагают, что некоторые их них написаны в последние годы жизни Сократа. Другие относят все произведения раннего Платона ко времени после смерти Сократа. Как бы там ни было, большинство исследователей сходятся на том, что произведения молодого Платона, отличающиеся сократовским (вопросно-ответным) методом анализа понятий, наиболее аутентичны высказываниям исторического Сократа. Свидетельством признания этого влияния служит позднейшая легенда о том, будто Сократ накануне встречи с Платоном видел во сне у себя на груди лебедя, высоко взлетевшего со звонким криком, и на другой день, встретив Платона, Сократ воскликнул: «Вот мой лебедь!»

Основные идеи диалога Платона Платона «Федр».

⇐ ПредыдущаяСтр 3 из 14

Диалог «Федр» — один из шедевров философской и художественной прозы Платона. В «Федре» рисуется философская беседа Сократа (в его лице выступает Платон) с Федром, частым собеседником Сократа и, по свидетельству Диогена Лаэртского, любимцем Платона. В этой беседе Сократ отвергает ложное красноречие и доказывает, что риторика должна быть ценной только при условии, что она опирается на истинную философию. Раскрывается значение истинной любви, изображение любви связывается с рассмотрением природы души. В «Федре» запечатлены важные стороны учения Платона об «идеях», об их познании, о прекрасном, о постижении прекрасного, о любви к прекрасному.

Согласно учению Платона, мир вещей, воспринимаемых по­средством чувств, не есть истинный: чувст­венные вещи непрерывно возникают и погибают, изменяются и движутся, в них нет ничего прочного, совершенного и истин­ного. Но эти вещи – лишь тень, образ вещей истинных, которые Платон называет «ви­дами» или «идеями». «Идеи» — зримые умом формы вещей. Каждому предмету чувственного мира, например, любому коню, соответствует в бестелесном мире некоторый «вид», или «идея» — «вид» коня, «идея» коня. Этот «вид» уже не может быть постигаем чувствами, как обыч­ный конь, но может быть лишь созерцаем умом, причем умом, хорошо подготовленным к такому постижению.

В «Федре» Платон рассказывает о том месте, где пребывают идеи. «Эту область занимает бесцветная, бесформенная, неосязаемая сущность, подлинно существующая, зримая лишь кормчему души — разуму». В речи Платона образы и метафоры раскрываются через мифы, иносказания, символы. Притом, Платон не просто применяет общеизвестные мифы, он и сам – выдающийся и вдохновенный миротворец. В «Федре» он не просто рассказывает о том, что в человеке низшее и высшее начала: разумное и аффективное (чувственное). Борьбы этих двух начал представляется ему в образе колесницы, движимой парой крылатых коней и управляемой возничим. Возничий олицетворяет собой разум, добрый конь – волевой порыв, дурной конь – страсть. И хотя мы и не знаем, как выглядит душа, мы можем представить ее в виде «слитой воедино силу упряжки крылатых коней и возничего». И «кони у него — один прекрасен, рожден от таких же коней, а второй — совсем от иных коней рожден».


Как пишет Платон в диалоге «Федр», «отправляясь на праздничный пир, боги поднимаются к вершине по краю поднебесного свода, где их колесницы, которые не теряют равновесия и легко управляются, совершают путь легко; зато колесницы остальных двигаются с трудом, потому что конь, причастный злу, всей тяжестью тянет к земле и обременяет своего возничего, если тот плохо его вырастил. От этого душа испытывает муки и крайнее напряжение». Бессмертные боги, «когда достигнут вершины, выбираются наружу и останавливаются на хребте неба, и, пока они стоят, небесный свод несет их в круговом движении, они нее созерцают то, что за пределами неба… Мысль бога питается разумом и чистым званием, как и мысль всякой души, которая стремится воспринять то, что ей подобает, поэтому она, когда видит сущее хотя бы время от времени, любуется им, питается созерцанием истины и бла­женствует… В своем круговом движении она созер­цает самое справедливость, созерцает рассудительность, созерцает знание, не то знание, которому свойственно возникновение, и не то, которое меняется в зависимости от изменений того, что мы теперь называем бытием, но то настоящее знание, что заключается в подлинном бытии».

Платон пишет так: «души жадно стремятся кверху, но это им не под силу, и они носятся по кругу в глубине, топчут друг друга, напирают, пы­таясь опередить одна другую. И вот возникает смятение, борьба, от напряжения их бросает в пот. Возничим с ними не справиться, многие калечатся, у многих ломаются крылья, и, несмотря на крайние усилия, все они остаются лишенными созерцания сущего». Душа небожественная может сорваться и упасть на землю: «когда… она будет не в силах сопут­ствовать богу и видеть сущее, но, постигнутая какой-нибудь случайностью, исполнится забвения и зла и отяжелеет, и, отя­желев, утратит крылья и падет на землю»

Метафизика» Аристотеля.

Аристотель–вели­кий ученик Платона, учившийся у него 20 лет. Накопив огром­ный потенциал,Аристотель развил собственное философское уче­ние. Выше мы видели, что Платон встретился с большими труд­ностями при осмыслении природы идей. Аристотель стремил­ся разъяснить сложившуюся проблемную ситуацию. Он перенес акцент с идеи на форму.

Аристотель рассматривает отдельные вещи: камень, растение, животное, человека. Всякий раз он выделяет в вещи материю(субстрат) и форму. В бронзовой статуе материя–это бронза, а форма–очертания статуи. Сложнее обстоит дело с отдельным человеком, его материя–это кости и мясо, а форма–душа. Для животного формой является животная душа, для расте­ния–растительная душа. Что важнее–материя или форма? На первый взгляд кажется, что материя важнее формы, но Ари­стотель не согласен с этим. Ведь только благодаря форме ин­дивид становится тем, чем он является. Значит, форма есть глав­ная причина бытия. Всего причин четыре: формальная–сущ­ность вещи; материальная–субстрат вещи; действующая–то, что приводит в движение и обуславливает изменения; целе­вая–во имя чего совершается действие.

Итак, по Аристотелю, единичное бытие есть синтез материи и формы. Материя–этовозможность бытия, а форма есть осу­ществление этой возможности, акт. Из меди можно сделать шар, статую, т.е. как материя медь есть возможность шара и статуи. Применительно к отдельному предмету сущностью оказывается форма. Форма выражается понятием. Понятие справедливо и без материи. Так, понятие шара справедливо и тогда, когда из меди еще не сделали шар. Понятие принадле­жит уму человека. Выходит, что форма–это сущность и отдель­ного единичного предмета, и понятия об этом предмете.

Сама работа состоит из 14 книг, собранных из различных работ Андроником Родосским, в которых описывается учение о первоначалах, которые и составляют предмет мудрости. Эти 14 книг принято обозначать заглавными буквами греческого алфавита. Исключением является 2-я книга, которая обозначается строчной альфой.

1 книгу Аристотель начинает с утверждения, что все люди от природы стремятся к знанию. Источником же знания является чувство и память, которые в совокупности образуют опыт (ἐμπειρία). На опыте воздвигается умение — знание общего.

Во 2 книге Аристотель определяет философию как знание об истине ,причем истина оказывается целью знания.

В 3 книге Аристотель указывает на трудности познания причин: существуют ли сущности и где они пребывают? Он также критикует представление о богах, утверждая, что те, кто едят, не могут быть вечными

книга посвящена понятию сущность. Аристотель подчеркивает, что под этим словом могут пониматься тела, элементы или числа.

5 книга посвящена началу движения. Аристотель говорит о том, что все причины суть начала. Здесь он также рассуждает об элементах, которые являются неделимыми составными частями; и о природе. Он сообщает, что сущностями могут быть названы и простые тела.

В 6 книге Аристотель говорит о трех видах умозрительного знания: математика, философия и теология.

В 7 книге Аристотель продолжает разговор о сущности.

В 8 книге он переходит к разговору о началах. причинах и элементах сущностей. Аристотель подчеркивает, что наименее спорными считаются чувственно воспринимаемые сущности, которые имеют материю. Он замечает, что форма вещей может быть отделена от самих вещей только мыслью.

В 9 книге Аристотель разбирает отношения возможности и действительности (осуществленности). Возможности делятся в свою очередь на врожденные и приобретенные.

10 книга начинается с рассмотрения вопроса о едином, которое бывает либо непрерывным, либо целым.

11 книга начинается с рассмотрения мудрости как науки о началах. Аристотель противопоставляет единичные вещи общим понятиям и ставит под вопрос реальность последних.

12 книга посвящена понятию первого двигателя, который есть неподвижной, бесконечной причиной, Богом или Умом (нусом), целью которого есть стремление к Благу и порядку в действительности.

13 и 14 книги посвящены критике эйдосов и чисел, якобы существующих помимо вещей. Аристотель подобно Платону разделяет прекрасное и благо ибо первое относится к неподвижному, а второе — к действию.Однако в пику своему учителю он противопоставляет общее сущности .

Органон» Аристотеля.

«ОРГАНОН» – общее название логических сочинений Аристотеля. Принято считать, что поздняя античность усвоила это название вслед за первым издателем и комментатором Аристотеля Андроником Родосским (1 в. до н.э.), который поместил в своем издании логические сочинения в начале корпуса и назвал их «инструментальными книгами» (ỏργανικὰ βιβλία), опираясь на то, что Аристотель подчеркивал пропедевтическую функцию логики относительно других наук .Композиционным принципом Андроника было расположение трактатов соответственно увеличивающейся сложности их содержания: в «Категориях» Аристотель анализирует отдельное слово, в «Герменевтике» – простое предложение, в «Первой аналитике» представлено учение о силлогистическом выводе, во «Второй аналитике» – о научном доказательстве, в «Топике» описывается диалектический диспут, а заключительные слова последней книги относятся ко всему «Органону».

В настоящее время считается установленным, что (1) все трактаты «Органона» подлинны; (2) все они – частично авторские записи к лекциям, частично конспекты лекций, составленные слушателями, но просмотренные, исправленные и дополненные самим Аристотелем; (3) все трактаты неоднократно переделывались с учетом новых результатов, полученных Аристотелем, т.е. содержат разновременные хронологические пласты.

Состав «Органона»:

1) «КАТЕГОРИИ» В трактате описываются самые общие предикаты (категории), которые можно высказать о любом объекте: сущность, количество, качество, отношение, место, время, положение, обладание, действие, претерпевание (подробнее см.»Категории»). В Античности, Средние века и эпоху Возрождения «Категории» комментировались огромным количеством авторов. Значительное влияние на схоластическую философию оказала аристотелевская идея о различении первичных и вторичных субстанций (первых и вторых сущностей).

2) «ОБ ИСТОЛКОВАНИИ Русский перевод Э.Л.Радлова (1891). Русское название этого трактата представляет собой кальку с его латинского заглавия. Оно лишь приблизительно соответствует греческому оригиналу: собственно «о выражении «. Западноевропейские ученые называют этот трактат «Герменевтикой». Трактат излагает теорию суждения, которая может рассматриваться как семиотическая основа ассерторической и модальной силлогистик. Сохранились комментарии на «Герменевтику» неоплатоников Аммония и Стефана Александрийского.

3) «ПЕРВАЯ АНАЛИТИКА»Аристотель излагает здесь теорию аналитического силлогизма и описывает аксиоматизированные системы ассерторической и модальной силлогистик. Система Аристотеля использует 3 силлогистические фигуры из 4-х фигур традиционной логики. Кроме того, здесь описываются некоторые недедуктивные способы рассуждения: индукция, доказательство от примера, отведение.

«Вторая аналитика» . Русские переводы «Аналитик»: Η.Н.Ланге (1891–1894), Б.А.Фохта (1952). Излагаются основы методологии доказывающих (дедуктивных) наук, основы теории доказательства и теории дефиниции. Теория дефиниции опирается на более раннее учение о предикабилиях, изложенное в «Топике».

4) «ТОПИКА» В трактате излагается методология античной диалектики, существовавшей в таких формах, как диалектика спора и исследование научных проблем посредством выявления и разрешения трудностей (апорий). Аристотель выявляет общую логическую основу различных практических применений диалектики и создает т.о. новую научную дисциплину (подробнее см. «Топика»). Из многочисленных греческих комментариев к «Топике» сохранились комментарии Александра Афродисийского.

«О софистических опровержениях». Это не самостоятельный трактат, а IX книга «Топики». Классификация софизмов и паралогизмов в IX книге тщательно изучалась в Средние века и почти полностью вошла в учение традиционной логики о т.н. логических ошибках. С современной точки зрения особое значение имеет анализ парадокса о лжеце фактически стимулировавший возникновение в Средние века логических трактатов на тему (о неразрешимых предложениях, в которых первоначально рассматривалась проблема семантических антиномий).

Рекомендуемые страницы:

Воспользуйтесь поиском по сайту:

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *