Потеря человеческой формы

Человеческая форма

Человеческая форма (англ. human form) и потеря человеческой формы (англ. losing the human form)

люди берут поток чистой энергии и превращают его в данные органов чувств, которые они интерпретируют в соответствии со строгой системой интерпретации, маги называют эту систему интерпретаций человеческой формой. Этот магический акт интерпретирования чистой энергии дает ход ложному способу восприятия: странной уверенности в том, что наша система интерпретации — это все, что существует. Дон Хуан объяснял, что дерево, известное нам как дерево, это скорее интерпретация, а не восприятие. Он говорил, что все что нам нужно, для того, чтобы воспринять дерево — это просто бросить на него короткий взгляд, который скажет нам о дереве почти все. Остальное — это феномен, который мы описываем, как вызывание намерения (the calling of intent), намерения дерева, иначе говоря, интерпретация данных органов чувств, свойственных этому особому явлению, которое мы называем деревом.

Как и в этом примере, все остальное, весь мир для нас составлен из бесконечного репертуара интерпретаций, в котором наши чувства играют минимальную роль. Другими словам, поток энергии, который представляет собой вселенная, воспринимают только наши органы зрения, да и то в минимальной степени. Маги утверждают, что большую часть нашего активного восприятия составляют интерпретации, они также утверждают, что люди — это организмы, для которых достаточно минимального исходного количества чистой энергии, чтобы создать свой мир, или, иначе говоря, они воспринимают только то количество чистой энергии, которого достаточно для поддержания их интерпретационной системы. Утверждение, что мы являемся воспринимателями, со стороны магов является попыткой вернуть нас к нашим истокам, вернуть нас к тому, что должно быть нашим подлинным состоянием: к восприятию.

Дон Хуан Матус заявил, что люди как организмы совершают колоссальный маневр восприятия, который, к сожалению, создает неправильное представление, ложный фронт; они принимают поток чистой энергии во вселенной в целом и превращают ее в сенсорные данные, которые они интерпретируют в соответствии со строгой системой интерпретации, которую колдуны называют человеческой формой. Этот волшебный акт интерпретации чистой энергии порождает неправильное представление, своеобразное убеждение людей в том, что их система интерпретации — это все, что существует.

Дон Хуан объяснил это явление примером. Он сказал, что дерево, как дерево известно людям, является скорее интерпретацией, чем восприятием (perception). Он указал, что для того, чтобы люди могли определить наличие дерева, им нужен лишь беглый взгляд, который говорит им едва ли что-нибудь. Остальное — это явление, которое он описал как призыв к намерению (the calling of intent), намерение дерева; то есть интерпретация сенсорных данных, относящихся к конкретному явлению, которое люди называют деревом. Он заявил, что весь мир людей, как и в этом примере, состоит из бесконечного репертуара интерпретаций, где человеческие чувства играют минимальную роль. Другими словами, только визуальный смысл касается притока энергии, исходящего от вселенной в целом, и это происходит лишь поверхностным образом.

— Нет способа говорить о неизвестном, — сказал он. — Можно быть только свидетелем его. Объяснение магов гласит, что у каждого из нас есть центр, из которого можно быть свидетелем нагваля, — это воля. Поэтому воин может отправляться в нагваль и позволять своему пучку складываться и перестраиваться всевозможными способами. Я уже говорил тебе, что способ выражения нагваля — это личное дело. Я имел в виду, что от самого воина зависит направление изменения этого пучка. Исходной позицией являются человеческая форма или человеческое существо. Быть может, она нам просто всего милее. Однако есть бесчисленное количество других форм, которые может принять пучок. Я говорил тебе, что маг может принять любую форму, какую хочет. Это правда. Воин, владеющий целостностью самого себя, может перераспределить частицы своего пучка любым вообразимым способом. Сила жизни — вот что делает такие объединения возможными. Когда сила жизни иссякнет — не будет никакого способа вновь собрать пучок. Я назвал этот пучок пузырем восприятия. Я также говорил, что он упакован, закрыт накрепко, и никогда не открывается до момента нашей смерти. И все же его возможно открыть. Маги явно раскрыли этот секрет, и хотя не все они достигли целостности самих себя, но знали о возможности этого. Они знали, что пузырь открывается только тогда, когда погружаешься в нагваль. Вчера я рассказал тебе обо всех тех шагах, которые ты сделал, чтобы достичь этой точки. Нагваль говорил мне, что человеческая форма — это сила (force), а человеческий шаблон — это… ну… шаблон. Он сказал, что все имеет свой особый шаблон. Растения имеют шаблоны, животные, черви.

Цель

Целостность и достижение второго внимания

Потом Нагуаль все смел со стола и велел каждому из них по очереди лечь на живот поперек стола и изучить землю внизу. Он объяснил им, что для мага нагуалем была область, непосредственно находящаяся под столом. Поскольку немыслимо объять всю безбрежность нагуаля, олицетворением которого служила эта огромная пустынная долина, маги берут в качестве своей области действия участок прямо под островом тоналя, области, наглядно показанной тем, что было под столом. Эта область была сферой того, что он называл вторым вниманием или вниманием нагуаля, или вниманием под столом. Это внимание достигается воинами только после выметания дочиста поверхности своих столов. Он сказал, что достижение второго внимания объединяет оба внимания воедино и это единство является целостностью самого себя.

Для Ла Горды демонстрация была настолько ясной, что она сразу поняла, почему Нагуаль заставил ее очистить свою жизнь. Он определил это как «подмести свои остров тоналя». Она чувствовала, насколько действительно благоприятным для нее было следовать каждому его указанию. Ей было еще далеко до объединения двух видов внимания, но ее старательность привела в результате к безупречной жизни, а это и было, по его уверениям, единственным для нее путем к потере человеческой формы. Потеря же человеческой формы являлась неотъемлемым требованием для объединения двух видов внимания.

Кто никогда ничего не забывал, так это Сильвио Мануэль. Именно он привлек дона Хуана к непосильному труду по вторичному сведению вместе всех членов их группы, которые разбрелись, кто куда. Затем он погрузил их в задачу отыскания целостности самих себя. Им понадобились годы, чтобы выполнить обе эти задачи.

Дон Хуан очень много говорил на тему забывания, но только в связи с их огромными трудностями в том, чтобы вновь собраться и начать все сначала, но уже без своего бенефактора. Он никогда не объяснял им, что это значит — забыть или найти целостность самого себя. В этом отношении он был верен учению своего бенефактора — только помогать им действовать самостоятельно.

Для этого он обучил Ла Горду и меня совместному видению и сумел показать нам, что хотя человеческие существа и кажутся видящему светящимися яйцами, но яйцевидная форма — лишь внешний кокон — оболочка светимости, скрывающая крайне интригующую, захватывающую, гипнотизирующую сердцевину, состоящую из концентрических колец желтоватой светимости цвета пламени свечи. Во время нашего последнего сеанса он позволил нам видеть людей, снующих вокруг церкви. День был на исходе, смеркалось, и существа внутри своих прочных светящихся коконов излучали достаточно света, чтобы ясно освещать все вокруг. Зрелище было чудесным.

Дон Хуан объяснил, что яйцевидная оболочка, казавшаяся такой яркой, на самом деле была тусклой. Светимость исходила из сияющей сердцевины. Оболочка же фактически затемняла это сияние. Дон Хуан сказал нам, что для того, чтобы освободить это существо, оболочка должна быть сломана. Она должна быть сломана изнутри и в нужное время, точно так же, как проламывают скорлупу существа, вылупляющиеся из яиц. Если им не удается этого сделать, они задыхаются и погибают. И так же, как существа, вылупляющиеся из яиц, воин не может проломить оболочку своей светимости раньше положенного срока.

Дон Хуан сказал нам, что потеря человеческой формы является единственным средством освобождения светящейся сердцевины осознания, выступающей пищей Орла. Сломать эту оболочку значит вспомнить свое другое «я» и прийти к целостности самого себя.

Отрешенность

Ла Горда, услышав мой рассказ, сказала, что на этот раз я, наверняка, потерял свою человеческую форму, сбросив все щиты или, по крайней мере, большинство из них. Она была права. Не зная, каким образом, даже не сознавая, что произошло, я оказался в совершенно незнакомом состоянии. Я чувствовал себя отрешенным, беспристрастным. Теперь уже было не важно, как поступила со мной Ла Горда. Это не означало, что я простил ее за предательство; просто чувство было таким, как будто никакого предательства и не было. Во мне не осталось никакой – ни явной, ни скрытой неприязни ни к Ла Горде, ни к кому бы то ни было другому. То, что я ощущал, не было безразличием или пренебрежительным отношением к действиям, не было это и отчужденностью или даже желанием быть в одиночестве. Скорее, это было незнакомое чувство отстраненности, способности погрузиться в текущий момент, не имея никаких мыслей ни о чем другом. Действия людей больше не влияли на меня, потому что я вообще больше ничего не ждал. Странный покой стал руководящей силой моей жизни. Я чувствовал, что каким-то образом все-таки усвоил одну из концепций жизни воина – отрешенность. Ла Горда сказала, что я сделал больше, чем усвоил ее, – я фактически ее воплотил.

Дон Хуан вел со мной долгие беседы о том, что когда-нибудь я добьюсь этого. Он говорил, что отрешенность не означает автоматически мудрости, но, тем не менее, она является преимуществом, потому что позволяет воину делать моментальную паузу для переоценки ситуации и для пересмотра позиции. Однако для того, чтобы последовательно и правильно использовать это дополнительное преимущество, воин должен упорно бороться за продолжительность жизни.

Я уже отчаялся когда-либо испытать это чувство. Насколько я мог судить, не было способа сымпровизировать его. Мне было бесполезно думать о преимуществах этого чувства или рассуждать о возможности его появления. В течение тех лет, что я знал дона Хуана, я явно испытывал постепенное ослабление личных связей с миром, но это происходило в интеллектуальном плане. В своей повседневной жизни я не изменился, вплоть до того времени, пока не потерял свою человеческую форму.

Я беседовал с Ла Гордой о том, что концепция потери человеческой формы относится к состоянию тела, которое приходит к ученику тогда, когда он достигает определенного порога в ходе обучения. Как бы там ни было, конечным результатом потери человеческой формы для меня и Ла Горды было, как это ни странно, не только долгожданное чувство отрешенности, но и решение нашей неясной задачи по воспоминанию. И в этом случае интеллект сыграл минимальную роль.

Расфиксация точки сборки

Дон Хуан предупредил меня, что в когда-нибудь в моей жизни неизбежно настанет миг, когда я, утратив щиты, буду открыт непрерывному воздействию опрокидывателя. Он сказал, что такую стадию непременно проходит любой воин. Она называется потерей человеческой формы.

Я попросил его объяснить так, чтобы я раз и навсегда усвоил, что такое человеческая форма, и что значит ее утратить.

Дон Хуан ответил, что видящие называют человеческой формой неодолимую силу настройки эманаций, зажженных свечением осознания в том месте, где располагается точка сборки человека в нормальном состоянии. Это сила, благодаря которой мы являемся человеческими личностями. Таким образом, быть человеческой личностью — значит быть вынужденным подчиняться этой силе настройки, а следовательно, быть жестко привязанным в своих действиях к тому месту, откуда она исходит.

Благодаря практике воина его точка сборки в определенный момент начинает сдвигаться влево. Этот сдвиг устойчив, он приводит к необычному чувству отстраненности, или контроля или даже самоотрешенности. Смещение точки сборки влечет за собой перенастройку эманаций. Новая настройка становится началом целой серии еще более значительных сдвигов. Первоначальный же сдвиг видящие очень точно назвали потерей человеческой формы, поскольку он знаменует собой начало неумолимого движения точки сборки прочь от ее исходной позиции, в результате чего необратимо утрачивается наша привязанность к силе, делающей нас человеческими личностями.

Дон Хуан предупредил меня, что в когда-нибудь в моей жизни неизбежно настанет миг, когда я, утратив щиты, буду открыт непрерывному воздействию опрокидывателя. Он сказал, что такую стадию непременно проходит любой воин. Она называется потерей человеческой формы.

Я попросил его объяснить так, чтобы я раз и навсегда усвоил, что такое человеческая форма, и что значит ее утратить.

Дон Хуан ответил, что видящие называют человеческой формой неодолимую силу настройки эманаций, зажженных свечением осознания в том месте, где располагается точка сборки человека в нормальном состоянии. Это сила, благодаря которой мы являемся человеческими личностями. Таким образом, быть человеческой личностью — значит быть вынужденным подчиняться этой силе настройки, а следовательно, быть жестко привязанным в своих действиях к тому месту, откуда она исходит.

Благодаря практике воина его точка сборки в определенный момент начинает сдвигаться влево. Этот сдвиг устойчив, он приводит к необычному чувству отстраненности, или контроля или даже самоотрешенности. Смещение точки сборки влечет за собой перенастройку эманаций. Новая настройка становится началом целой серии еще более значительных сдвигов. Первоначальный же сдвиг видящие очень точно назвали потерей человеческой формы, поскольку он знаменует собой начало неумолимого движения точки сборки прочь от ее исходной позиции, в результате чего необратимо утрачивается наша привязанность к силе, делающей нас человеческими личностями.

Достижение

Перепросмотр

Флоринда сказала, что самыми важными задачами, которые может выполнить воин, ее бенефактор считал три основных техники сталкинга — ящик, список событий для пересмотра и дыхание сталкера. По его мнению, наиболее действенным средством для потери человеческой формы является глубокий пересмотр. После пересмотра своей жизни сталкерам легче использовать все неделания самого себя, такие, как стирание личной истории, потеря чувства собственной значительности, ломка привычек и т. п.

Безупречность

их проблема заключается не в понимании. Все шестеро очень хорошо все понимают. На самом деле трудность в чем-то ином, очень угрожающем и ничто не может помочь им. Они индульгируют в попытке остаться неизменными. Так как они знают, что сколько бы они ни пытались, нуждались или хотели, но успеха в изменении не добьются, то вообще отказались от всяких попыток. Это так же неправильно, как и чувствовать себя обескураженным своими неудачами при попытке изменения. Нагваль говорил каждому из них, что воины — как мужчины, так и женщины — должны быть безупречными в своих усилиях измениться, чтобы вспугнуть свою человеческую форму и стряхнуть ее. Как сказал Нагваль, после многих лет безупречности наступит момент, когда форма не сможет больше выдержать и уйдет, как она покинула меня. Конечно, при этом она повреждает тело и может даже убить его, но безупречный воин всегда выживет.

<…> Она рассказала мне, что Нагваль требовал от них понимания того, что безупречность является не только свободой, но и единственным способом вспугнуть человеческую форму.

Дисциплина

– Воин – это тот, кто ищет свободу, – сказала она мне. – Печаль – это не свобода. Мы должны освободиться от нее.

Иметь чувство отрешенности, как говорил дон Хуан, значит располагать на мгновение паузой для переоценки ситуации. В глубинах своей печали я знал, что он имел в виду. У меня была отрешенность. Я мог постараться использовать эту паузу правильно.

Я не был уверен, сыграло ли здесь роль какое-нибудь волевое усилие с моей стороны, но моя печаль совершенно исчезла. Казалось, ее никогда не существовало. Скорость изменения моего настроения была мгновенной, и полнота этого изменения встревожила меня.

– Вот теперь ты там, где и я, – воскликнула Ла Горда, когда я описал ей то, что произошло. – После стольких лет я еще не научилась управлять бесформенностью. Я беспомощно перемещаюсь мгновенно от одного чувства к другому. Из-за своей бесформенности я могу помочь сестричкам, но я также и в их власти. Любая из них достаточно сильна, чтобы толкнуть меня из одной крайности в другую. Проблема была в том, что я потеряла человеческую форму раньше тебя. Если бы мы с тобой потеряли ее одновременно, то могли бы помогать друг другу. Ну, а в той ситуации, в которой я была, я переходила то вверх, то вниз быстрее, чем заботилась о том, чтобы помнить.

Я должен признаться, что ее претензии на бесформенность всегда были сомнительны для меня. В моем понимании потеря человеческой формы влекла за собой и необходимые последствия – постоянство характера, что в свете ее постоянных подъемов и спадов было вне ее возможностей. Из-за этого я судил ее резко и несправедливо. Потеряв свою человеческую форму, я теперь находился в положении, в котором мог понять, что бесформенность, пожалуй, вредила трезвости и уравновешенности (sobriety and levelheadedness). Она не означала автоматического обладания эмоциональной устойчивостью. Быть отрешенным, способным погружаться во все, что делаешь, естественно распространялось на все, включая непостоянство и явную мелочность.

Преимущество бесформенности в том, что она дает нам мгновенную паузу, при условии, что мы имеем самодисциплину и мужество, чтобы воспользоваться ею.

Наконец-то поведение Ла Горды в прошлом стало понятным мне. Она уже несколько лет была бесформенной, но не имела необходимой самодисциплины (the self-discipline). Таким образом, она оказывалась во власти резких перепадов настроения и невероятного несоответствия между ее поступками и задачами.

Сбросить щиты

Ла Горда, услышав мой рассказ, сказала, что на этот раз я наверняка потерял свою человеческую форму, сбросив все щиты или, по крайней мере, большинство из них. Она была права. Не зная и даже не соображая, что произошло, я оказался в совершенно незнакомом состоянии. Я чувствовал себя отрешенным, не ощущающим воздействий извне.

Кастанеда теряет человеческую форму

однажды, когда я находился в Лос-Анжелесе, я проснулся на рассвете с невыносимой тяжестью в голове. Это не было головной болью. Скорее, это походило на сильное давление в ушах. Я чувствовал тяжесть также на висках и в горле. Я ощущал жар, но только в голове. Я сделал слабую попытку подняться и сесть. Мелькнула мысль, что у меня, должно быть, удар. Поначалу мне хотелось позвать на помощь, но я все же как-то успокоился и попытался преодолеть страх. Через некоторое время давление в голове начало спадать, но усилилось в горле. Я задыхался, хрипел, кашлял. Спустя некоторое время давление постепенно переместилось на грудь, затем на живот, в область паха, пока, наконец, через стопы не ушло из тела.

Происходившее со мной, чем бы оно ни было, длилось примерно два часа. В течение этих мучительных часов казалось, будто что-то внутри моего тела действительно движется вниз, выходя из меня. Мне чудилось, будто это что-то сворачивается наподобие ковра. Другое сравнение, пришедшее ко мне в голову, — шарообразная масса, передвигающаяся внутри тела. Первый образ все же был точнее, так как более всего это походило на что-то, сворачивающееся внутри самого себя, ну прямо как скатываемый ковер. Оно становилось все тяжелее и тяжелее, а отсюда — нарастающая боль, ставшая совсем нестерпимой к коленям и ступням, особенно в правой ступне, которая оставалась очень горячей еще с полчаса после того, как вся боль и давление исчезли.

Ла Горда, услышав мой рассказ, сказала, что на этот раз я наверняка потерял свою человеческую форму, сбросив все щиты или, по крайней мере, большинство из них. Она была права. Не зная и даже не соображая, что произошло, я оказался в совершенно незнакомом состоянии. Я чувствовал себя отрешенным, не ощущающим воздействий извне. Теперь уже было неважно, как поступила со мной Ла Горда. Это не означало, что я простил ее за предательство; просто чувство было таким, как будто никакого предательства и не было. Во мне не осталось никакой — ни явной, ни скрытой неприязни ни к Ла Горде, ни к кому бы то ни было другому. То, что я ощущал, не было апатией или желанием побыть одному. Скорее, это было незнакомое чувство отстраненности, способности погрузиться в текущий момент, не имея никаких мыслей ни о чем другом. Действия людей больше не влияли на меня, потому что я вообще больше ничего не ждал. Странный покой стал руководящей силой моей жизни. Я чувствовал, что каким-то образом все-таки воспринял одну из концепций жизни воина — отрешенность. Ла Горда сказала, что я сделал больше, чем воспринял ее, — я фактически ее воплотил.

Дон Хуан вел со мной долгие беседы о том, что когда-нибудь я добьюсь этого. Он говорил, что отрешенность не означает автоматически мудрости, но, тем не менее, она является преимуществом, потому что позволяет воину делать моментальную паузу для переоценки ситуации и для пересмотра позиции. Для того, чтобы пользоваться этим дополнительным преимуществом адекватно и правильно, необходимо, однако, говорил он, чтобы воин непрестанно сражался за свою жизнь.

Я не рассчитывал когда-либо испытать это чувство. Насколько я мог судить, не было способа сымпровизировать его. Мне было бесполезно думать о преимуществах этого чувства или рассуждать о возможности его появления. В течение тех лет, что я знал дона Хуана, я явно испытывал постепенное ослабление внешних связей с миром, но это происходило в интеллектуальном плане. В своей повседневной жизни я не изменился, вплоть до того времени, пока не потерял свою человеческую форму.

Я беседовал с Ла Гордой о том, что концепция потери человеческой формы относится к телесным условиям и овладевается учеником тогда, когда он достигает определенного порога в ходе обучения. Как бы там ни было, конечным результатом потери человеческой формы для меня и Ла Горды было, как это ни странно, не только скрытое чувство отрешенности, но и решение нашей неясной задачи по воспоминанию. И в этом случае интеллект сыграл минимальную роль.

— Дар Орла Во-первых, ты испытал то, что маги древней Мексики называли чистым взглядом или потерей человеческой формы.

Альтернативные расшифровки

Потеря человеческой формы — это синоним достижения нирваны

Как пишет Кастанеда, осознанный контролируемый сдвиг точки сборки возможен только после потери человеческой формы.

Человеческая форма — это… если поискать описание у КК и найти его в учении джайнистов… это некая клейкая субстанция, которая цементирует или делает вашу карму. У буддистов человеческая форма — это кармическая обусловленность. Корнем кармической обусловленности является Я. Избавление от человеческой формы — это избавление от бытового понятия Я, что соответствует практикам неделания личной истории.

В глобальном смысле это достижение отсутствия причин кармической обусловленности. В мифо-поэтическом смысле это достижение отсутствия причин для страдания. У буддистов это называется НИРВАНА. То есть сдвиг точки сборки возможен после осуществления нирваны. Нирвана — это не окончательное состояние (как принято понимать на западе).

— Relictum, 2018-06-05

Обусловленность бессознательным

Берём слово «карма» в кавычки. Карма — это предпосылки заложенные то ли генами (биологически), то ли мемкомплексами (обусловленности предыдущих состояний сознания, если брать прошлые жизни). Всё это накапливается внутри энергетического тела и по капельке формирует нашу жизнь в единственно возможном туннеле (трубке) возможных событий, реакций, возможного развёртывания событий, курс, трек.

Если вы начинаете с этим работать, у вас появляется люфт, ваша ТС начинает колебаться. У вас создается впечатление, что вы можете выбрать другой тоннель, другую судьбу, или другую бороздку — как писал КК.

Карма (наша обусловленность) — это то, что фиксирует точку сборки — это человеческая форма (в абстрагированном выражении). Вы сфокусированы на этой дорожке, на этом треке, и вы по нему несётесь. Причём несётесь бессознательно. В чём смысл осознавания или осознанности? Понять, что дела обстоят именно так и если вы хотите что-то сделать, то это безнадёжно, но шанс какой-то имеется.

Некоторые когда-то что-то подобное предприняли и, помимо хаотических переживаний, они высмотрели, что можно поменять трек, канавку, или, в моей интерпретации, более крупно, другой туннель просто выбрать (речь не идёт о туннелях неорганических существ). Туннель — это абстрактное понятие целенаправленности и инертности бессознательного между живым и неживым, то есть сочетает в себе влияния внешние и ваши внутренние реакции. Вы куда-то катитесь.

См. также

  • Цитаты о человеческой форме
  • Потеря человеческой формы
  • Человеческая матрица
  • Отрешённость
  • Целостность
  • Путь знания
  • Путь воина

Глава 6.Потеря человеческой формы

←К оглавлению

Карлос Кастанеда – Дар Орла

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
ИСКУССТВО СНОВИДЕНИЯ

Несколько месяцев спустя Ла Горда поселилась в Аризоне после того, как помогла всем остальным осесть в различных районах Мексики. Затем мы приступили к разворачиванию самой странной и самой поглощающей части нашего ученичества. Сначала наши отношения были очень натянутыми. Мне было трудно перешагнуть через свои чувства по поводу того, каким образом мы расстались в парке Аламеда. Хотя Ла Горда и знала местонахождение остальных, мне она ни разу ничего об этом не говорила. Она чувствовала, что мне ни к чему знать об их деятельности.

Внешне между мной и Ла Гордой всё было нормально. Тем не менее я чувствовал горький осадок из-за того, что в тот раз она встала на сторону остальных против меня. Я не подавал виду, но осадок всё равно оставался. Я помогал ей и делал для неё всё, как если бы ничего не случилось. Это был мой долг; чтобы выполнить его, я с радостью пошёл бы на смерть. Постепенно я начал посвящать её во все тонкости современной городской жизни. Под моим руководством она даже начала изучать английский язык, причём её успехи были просто поразительны.

Три месяца пролетели почти незаметно. Но однажды, когда я находился в Лос-Анжелесе, я проснулся на рассвете с невыносимой тяжестью в голове. Это не было головной болью. Скорее это походило на сильное давление в ушах. Я чувствовал тяжесть также на висках и в горле. Я ощущал жар, но только в голове. Я сделал слабую попытку подняться и сел. Мелькнула мысль, что у меня, должно быть, удар. Поначалу мне хотелось позвать на помощь, но я всё же как-то успокоился и попытался преодолеть страх. Через некоторое время давление начало спадать в голове, но усилилось в горле. Я задыхался, хрипел и кашлял. Спустя некоторое время давление постепенно переместилось на грудь, затем на живот, в область паха, пока, наконец, через стопы не ушло из тела.

Происходившее со мной, чем бы оно ни было, длилось примерно два часа. В течение этих мучительных часов казалось, будто что-то внутри моего тела действительно движется вниз, выходя из меня. Мне чудилось, что это нечто сворачивается наподобие ковра. Другое сравнение, пришедшее мне в голову, – шарообразная масса, передвигающаяся внутри тела. Первый образ всё же был точнее, так как более всего это походило на что-то сворачивающееся внутри самого себя, наподобие скатываемого ковра. Оно становилось всё тяжелее и тяжелее, отсюда и нарастающая боль, ставшая почти нестерпимой в коленях и ступнях, особенно в правой ступне, которая оставалась очень горячей ещё с полчаса после того, как боль и давление полностью исчезли.

Ла Горда, услышав мой рассказ, сказала, что на этот раз я наверняка потерял человеческую форму, сбросив все щиты или, по крайней мере, большинство из них. Она была права. Не отдавая себе отчёта в том, что произошло, я оказался в совершенно незнакомом состоянии. Я чувствовал себя отрешённым, не ощущающим воздействия извне. Теперь уже было не важно, как поступила со мной Ла Горда. Это не означало, что я простил её за предательство; просто чувство было таким, как будто никакого предательства и не было. Во мне не осталось никакой – ни явной, ни скрытой – неприязни к Ла Горде или кому-нибудь другому. То, что я ощущал, не было апатией или желанием побыть одному. Скорее это было незнакомое чувство отстранённости, способности погрузиться в текущий момент, не думая ни о чём другом. Действия людей больше не влияли на меня, потому что я вообще ничего не ждал. Странный покой стал руководящей силой моей жизни. Я чувствовал, что каким-то образом всё-таки воспринял одну из концепций жизни воина – отрешённость. Ла Горда сказала, что я сделал больше, чем воспринял её, – я, фактически, её воплотил.

Дон Хуан не раз говорил мне о том, что когда-нибудь я добьюсь этого. Он утверждал, что сама по себе отрешённость ещё не означает мудрости, тем не менее является преимуществом, позволяя воину мгновенно переоценивать ситуацию и пересматривать свою позицию. Чтобы пользоваться этим дополнительным преимуществом адекватно и правильно, необходимо, однако, говорил он, чтобы воин непрестанно сражался за свою жизнь.

Я не рассчитывал когда-либо испытать это чувство. Насколько я мог судить, не было способа сымпровизировать его. Мне было бесполезно думать о преимуществах этого чувства или рассуждать о возможности его появления. В течение тех лет, что я знал дона Хуана, я явно испытывал постепенное ослабление внешних связей с миром, но это происходило в интеллектуальном плане. В своей повседневной жизни я не изменился – до тех пор, пока не потерял свою человеческую форму.

Я беседовал с Ла Гордой о том, что смысл концепции потери человеческой формы по-настоящему открывается ученику лишь тогда, когда он достигает определённого порога в ходе обучения. Во всяком случае, для меня и Ла Горды потеря человеческой формы привела не только к возникновению глубиного чувства отрешённости, но и послужила ключом к решению нашей неясной задачи по восприятию. И в этом случае интеллект сыграл минимальную роль.

Однажды вечером мы с Ла Гордой обсуждали кинокартину. Она ходила смотреть порнографический фильм, и мне хотелось услышать её мнение. Фильм ей совершенно не понравился. Она утверждала, что такой опыт расслабляет, тогда как быть воином означает вести сдержанную жизнь в полном целомудрии, как Нагваль Хуан Матус.

Я сказал ей, что дон Хуан не чуждался женщин и не был затворником, что я знаю это наверняка и нахожу это великолепным.

– Ты безумец! – воскликнула она с изумлением в голосе. – Нагваль был совершенным воином. Он не был пойман ни в какие сети чувственности.

Она хотела узнать, почему я считаю, что дон Хуан не был целомудренным.

Я рассказал ей об одном случае, который произошёл в Аризоне ещё в начале моего ученичества. Однажды я отдыхал в доме дона Хуана после утомительной прогулки. Дон Хуан выглядел странно нервным. Он часто подходил к двери, чтобы выглянуть на улицу, и, казалось, кого-то ждал. Затем он внезапно сказал мне, что из-за поворота дороги только что показалась машина и направляется к его дому. Смутившись, он пояснил, что это девушка, его друг, везёт ему одеяло. Я никогда не видел дона Хуана растерянным; меня огорчило, что он так взволнован, что даже не знает, как поступить. Мне показалось, что он не хотел моей встречи с этой девушкой. Я предложил ему спрятать меня, но в его доме не было ни одного укромного места. Поэтому он уложил меня на пол и укрыл соломенной циновкой. Я услышал, как подъехала машина, затем через щелку в циновке увидел девушку, стоявшую в дверях. Она была высокой, стройной и очень молодой. Мне она показалась очень красивой. Дон Хуан что-то говорил ей тихим интимным голосом. Затем он повернулся и показал на меня.

– Карлос прячется под циновкой, – сказал он девушке громко и отчётливо. – Поздоровайся с ним.

Девушка помахала мне рукой и поздоровалась с дружелюбной улыбкой. Я чувствовал себя очень глупо и сердился на дона Хуана за то, что он поставил меня в такое затруднительное положение. Мне казалось очевидным, что таким образом он избавляется от своей нервозности или, того хуже, красуется передо мной.

Когда девушка уехала, я сердито потребовал объяснений. Он ласково сказал, что был вынужден так поступить, потому что мои ноги торчали наружу, и он не знал, что тут ещё можно предпринять. Когда я услышал это, его манёвр стал мне ясен. Он просто показывал мне свою молодую подружку. Я никак не мог высовывать ноги, так как они у меня были поджаты. Я понимающе рассмеялся, и дон Хуан вынужден был объяснить, что он любит женщин, а особенно – эту девушку.

Я никогда не забывал об этом инциденте. Дон Хуан ни разу не обсуждал его. Когда бы я ни поднимал этот вопрос, он всегда меня останавливал. Я чуть ли не навязчиво думал об этой молодой девушке. Я надеялся, что когда-нибудь она разыщет меня, прочитав мои книги.

Ла Горда разволновалась. Пока я говорил, она ходила по комнате взад-вперёд, чуть не плача. Я воображал всякого рода сложные сети взаимоотношений, которые оказались здесь затронутыми. Я думал, что Ла Горда – собственница и реагирует, как всякая женщина, когда ей угрожает другая.

– Ты ревнуешь, Горда? – спросил я.

– Не будь дураком, – сказала она сердито. – Я бесформенный воин. Во мне не осталось ни зависти, ни ревности.

Я спросил о том, правду ли говорили Хенарос, будто Ла Горда была женщиной Нагваля. Её ответ был едва слышен.

– Я думаю, что была, – сказала она с затуманенным взглядом и села на кровать. – У меня такое ощущение, что я была ею, хотя я и не знаю, как это могло случиться. В этой жизни Нагваль Хуан Матус был для меня тем же, чем и для тебя. Он не был мужчиной. Он был Нагвалем. У него не было интереса к сексу.

Я заверил её, что сам слышал, как дон Хуан выражал свою привязанность к этой девушке.

– Он говорил тебе, что у него с ней интимные отношения?

– Нет, так он не говорил, но это явствовало из того, как он говорил, – сказал я.

– Тебе бы хотелось, чтобы Нагваль походил на тебя, не так ли? – просила она с издёвкой. – Нагваль был безупречным воином.

Я считал, что прав, и не видел необходимости пересматривать своё мнение. Просто чтобы поддеть Ла Горду, я сказал, что, может быть, та девушка была ученицей Нагваля, а не любовницей.

Последовала длинная пауза. То, что я сам сказал, оказало на меня беспокоящее воздействие. До сих пор я никогда не думал о такой вероятности. Я был зашорен своим предвзятым мнением, не оставив себе никакой возможности для его переоценки.

Ла Горда попросила меня описать эту молодую женщину. Я не мог этого сделать. В самом деле, я не присматривался к ней. Я был слишком сердит и раздражён, чтобы разглядывать детали. Она же, казалось, почувствовала неловкость ситуации и поспешила покинуть дом.

Ла Горда сказала, что она, безо всяких на то логических оснований, чувствует, что эта молодая женщина была ключевой фигурой в жизни Нагваля. Её заявление привело нас к разговору о друзьях дона Хуана. Мы долго пытались собрать по крупицам сведения о людях, связанных с ним. Я рассказал ей о нескольких случаях, когда дон Хуан приглашал меня участвовать в пейотной церемонии. Я описал всех присутствовавших там, кого помнил. Она никого не узнала. Тогда я сообразил, что знаю, может быть, больше людей, связанных с доном Хуаном, чем она. Однако что-то из сказанного мной вызвало у неё воспоминание о том времени, когда она видела, как молодая женщина подвозила Нагваля и Хенаро в небольшом белом автомобиле. Женщина высадила их обоих у дверей дома Ла Горды и пристально посмотрела на неё, перед тем как уехать. Ла Горда подумала тогда, что молодая женщина просто подбросила Нагваля и Хенаро по их просьбе. Потом я вспомнил, что, выбравшись из-под циновки в доме дона Хуана, успел разглядеть белый фольксваген, уезжающий прочь.

Я упомянул также о случае с участием ещё одного друга дона Хуана – человека, давшего мне несколько растений пейота на городском базаре в северной Мексике. Он тоже годами занимал моё воображение. Звали этого человека Висенте. Услышав это имя, Ла Горда отреагировала так, как будто был задет её нерв. Её голос изменился. Она попросила повторить имя и описать этого человека. И опять я не мог дать никакого описания. Я видел этого человека только однажды, в течение нескольких минут, десять лет назад.

Мы с Ла Гордой прошли через периоды злости, но злились мы не друг на друга, а на то, что держало нас закрытыми.

Последний инцидент, связанный со вполне законченным воспоминанием, произошёл однажды, когда я простудился и оставался в постели с лёгким насморком и лихорадкой. Мысли бесцельно мелькали в моей голове. Весь день у меня в голове вертелась мелодия одной мексиканской песни. В какой-то момент мне почудилось, что кто-то играет эту мелодию на гитаре. Я пожаловался на её монотонность, а тот, кто играл и кому я жаловался, толкнул меня гитарой в живот. Я вскочил, уклоняясь, и, стукнувшись головой о стену, проснулся. Это было живым сном, только мотив всё ещё преследовал меня. Я не мог забыть звука гитары, он продолжал звучать у меня в ушах. Я пребывал в полусонном состоянии, прислушиваясь к музыке. Казалось, я входил в состояние сновидения – полная и продолжительная сцена сновидения появилась перед моими глазами, и в этой сцене рядом со мной сидела молодая женщина. Я мог различить каждую деталь её внешности. Я не знал, кто она, но то, что я её вижу, потрясло меня. В один момент я полностью проснулся. Беспокойство, которое вызвало у меня это лицо, было таким интенсивным, что я поднялся и совершенно автоматически начал ходить взад и вперёд, обливаясь потом и боясь выйти из комнаты. Я также не мог позвать на помощь Ла Горду, уехавшую на несколько дней в Мексику, чтобы навестить Хосефину. Чтобы стянуть талию, я обвязался простынёй. Это помогло немного утихомирить волны нервной энергии, прокатывавшиеся по мне.

По мере того, как я расхаживал по комнате, картина в моём уме постепенно расплывалась, переходя, однако, не в спокойное забытье, как бы мне хотелось, а в полноценное воспоминание. Я вспомнил, как однажды сидел на каких-то мешках с зерном, наваленных на складе. Молодая женщина пела мексиканскую песню, аккомпанируя себе на гитаре. Это была та самая песня, которая звучала у меня в голове. Там со мной сидели и другие люди – Ла Горда и трое мужчин. Я очень хорошо знал этих мужчин, но всё ещё не мог вспомнить, кто была эта женщина. Я старался изо всех сил, но, казалось, это было безнадёжно.

Я улёгся спать, обливаясь потом. Я хотел немного отдохнуть, прежде чем снять мокрую пижаму. Как только я положил голову на высокую подушку, картина, казалось, ещё более прояснилась, и теперь я уже знал, кто играет на гитаре.

Это была женщина-Нагваль, самое значительное существо на земле для меня и Ла Горды. Она была женским аналогом Нагваля-мужчины, не жена и не женщина его, а его противоположная часть. Она обладала спокойствием и властью подлинного лидера. Будучи женщиной, она, в сущности, вынянчила нас.

Я не осмеливался слишком далеко подталкивать свою память. Интуитивно я знал, что у меня не хватит сил выстоять перед полным воспоминанием, поэтому остановился на уровне абстрактных чувств. Я знал, что она была воплощением чистейшей, ничем не замутнённой и глубокой привязанности. Пожалуй, наиболее подходящим было бы сказать, что мы с Ла Гордой любили женщину-Нагваль больше жизни. Что такое могло случиться с нами, что мы забыли её?

Ночью, лёжа в постели, я настолько разволновался, что стал опасаться за свою жизнь. Я начал напевать какие-то слова, ставшие для меня направляющей силой. И лишь когда я успокоился, то вспомнил, что и сами слова, которые я повторял вновь и вновь, были воспоминанием, вернувшимся ко мне той ночью. Воспоминанием о формуле, способной провести меня через преграду, подобную той, с которой я столкнулся:

Я уже отдан силе, что правит моей судьбой.
Я ни за что не держусь, поэтому мне нечего защищать.
У меня нет мыслей, поэтому я увижу.
Я ничего не боюсь, поэтому я буду помнить себя.

Эта формула имела ещё одну строфу, которая в то время была для меня непонятной:

Отрешённый, с лёгкой душой,
Я проскочу мимо Орла, чтобы стать свободным.

Моя болезнь и лихорадка, возможно, послужили своего рода буфером, который частично ослабил воздействие того, что я вызвал, или, скорее, – того, что нашло на меня, так как сам я намеренно не вызывал ничего.

Вплоть до той ночи, если бы существовало поминутное описание моего опыта, я мог бы поручиться за непрерывность своего существования. Отрывочные воспоминания, которые были у меня о Ла Горде или о том, что я жил в том горном домике в южной Мексике, в определённом смысле представляли угрозу моей непрерывности. Однако это не шло ни в какое сравнение с воспоминанием о женщине-Нагваль. И не столько из-за тех эмоций, которые принесло это воспоминание, сколько из-за того, что я её забыл. Забыл не так, как забывают имя или мотив. До момента откровения в уме у меня не было о ней ничего. Ничего! Потом что-то нашло на меня, или что-то с меня свалилось, и я стал вспоминать самого важного для меня человека, которого, с точки зрения «я», образованного опытом моей жизни, предшествующей этому моменту, я никогда не встречал.

Я вынужден был ждать ещё два дня до возвращения Ла Горды, прежде чем смог рассказать ей о своём воспоминании. Ла Горда вспомнила женщину-Нагваль в тот же момент, как я ей её описал; её сознание каким-то образом зависело от этого.

– Девушка, которую я видела в белом автомобиле, была женщина-Нагваль! – воскликнула Ла Горда. – Она возвратилась ко мне, но я не могла тогда её вспомнить.

Я, слышал слова и понимал их значение, но потребовалось долгое время, чтобы мысль сфокусировалась на том, что она говорила. Я не мог сосредоточиться. Казалось, у меня перед глазами поставлен источник света, который медленно угасал. У меня было ощущение, что если я не остановлю это угасание, то умру. Внезапно я ощутил рывок и понял, что сложил вместе две части меня, разделённые прежде. Я понял, что молодая девушка, которую я увидел тогда в доме дона Хуана, была женщина-Нагваль.

В этот момент эмоционального подъёма Ла Горда ничем не могла помочь мне. Её настроение было заразительным. Она плакала, не переставая. Эмоциональное потрясение от воспоминания о женщине-Нагваль было для неё травмирующим.

– Как я могла её забыть? – всхлипывала она.

Я уловил оттенок недоверия в её взгляде.

– Ты не имел представления о её существовании, ведь так? – спросила она.

При любых других обстоятельствах я счёл бы вопрос неуместным, даже оскорбительным, но я точно так же недоумевал по поводу неё. Мне пришло в голову, что она, возможно, знала больше, чем говорила.

– Нет, не знал, – ответил я. – Но как насчёт тебя, Ла Горда? Ты знала, что она существует?

На её лице была такая невинность и такое замешательство, что мои сомнения рассеялись.

– Нет, – ответила она. – До сегодняшнего дня не знала. А теперь совершенно определённо знаю, что я часто сидела с ней и Нагвалем на скамейке, на той площади в Оахаке. Я всегда помнила об этом, помнила её черты, но считала, что видела всё это во сне. Я всё знала, и в то же время не знала. Но почему я думала, что это был сон?

На секунду я поддался панике. Потом у меня появилась полная уверенность в том, что по мере того, как она говорит, в моём теле открывается канал. И вдруг мне стало ясно, что я тоже часто сидел с ней и доном Хуаном на той скамейке. Я вспомнил и ощущение, которое каждый раз посещало меня в таких случаях. Это было такое чувство физической удовлетворённости, счастья и полноты, что его невозможно было вообразить. Я думал о том, что дон Хуан и женщина-Нагваль были совершенными существами, и находиться в их обществе – действительно моя большая удача. Сидя на этой скамейке рядом с самыми выдающимися людьми на Земле, я испытывал, пожалуй, наивысшую степень своих человеческих чувств. Однажды я сказал дону Хуану это, имея в виду, что хотел бы тут же и умереть, чтобы сохранить это чувство чистым, незапятнанным, свободным от искажений.

Я рассказал о своём воспоминании Ла Горде. Она ответила, что понимает, что я имел в виду. Секунду мы были спокойны, а затем груз наших воспоминаний опасно повёл нас в сторону печали и отчаяния. Мне пришлось удерживать необыкновенно сильный контроль за собой, чтобы не заплакать. Ла Горда всхлипывала, прикрыв лицо рукой.

Через некоторое время, когда мы немного успокоились, Ла Горда уставилась мне в глаза. Я знал, о чём она думает. Это были те же вопросы, которые и меня донимали целыми сутками. Кто была женщина-Нагваль? Где мы её встретили? Какова её роль? Знают ли о ней остальные?

Я как раз хотел сформулировать свои вопросы, но Ла Горда опередила меня.

– Я действительно не знаю, – сказал она, поймав меня на том же вопросе. – Я рассчитывала, что ты скажешь мне всё это. Не, знаю почему, но я чувствую, что ты можешь объяснить мне, что к чему.

Она рассчитывала на меня, а я – на неё. Я попросил её сообщить мне всё, что она помнит о женщине-Нагваль. Ла Горда сделал три или четыре попытки что-нибудь сказать, но никак не могла собраться с мыслями.

– Я в самом деле не знаю, с чего начать, – сказала она. – Знаю только, что люблю её.

Я сказал, что испытываю такие же чувства. Неземная печаль охватывала меня, когда я думал о женщине-Нагваль. Пока я говорил, тело моё начало содрогаться.

– Мы с тобой любили её, – сказала Ла Горда. – Не знаю, почему я это говорю, но знаю, что она владела нами.

Я попросил её объясниться, но она не смогла определить, почему она так сказала. Я больше не мог уделять ей внимание, так как ощутил пульсацию в солнечном сплетении. Начало формироваться смутное воспоминание о женщине-Нагваль. Я попросил Ла Горлу говорить, хоть повторяя одно и то же, если ей будет нечего сказать, но только не замолкать. Звук её голоса действовал на меня как проводник в другое измерение, в другой вид времени. Как будто кровь бежала по моим жилам под необычайным давлением. Я почувствовал покалывание со всех сторон, а затем возникло странное воспоминание на уровне тела – моё тело знало, что женщина-Нагваль была существом, делающим комплекс Нагваля цельным. Она принесла Нагвалю мир, полноту, чувство защищённости, освобождённости.

Я сказал Ла Горде, что у меня было откровение, что женщина-Нагваль была партнёром Нагваля. Ла Горда взглянула на меня с изумлением. Она медленно покачала головой из стороны в сторону.

– Она никак не связана с Нагвалем Хуаном Матусом, болван, – сказала она чрезвычайно авторитетным тоном. – Она была для тебя. Вот почему мы оба принадлежим ей.

Мы с Ла Гордой уставились друг на друга. Я был уверен, что она непроизвольно высказывает мысли, которые для неё самой ничего не означают в рациональном отношении.

– Что ты имеешь в виду, Ла Горда? – спросил я после длительного молчания.

– Она была твоим партнёром, – ответила она. – Вдвоём вы составляли единую пару. А я была её подопечной. И она доверила тебе однажды передать меня ей.

Я просил Ла Горду рассказать мне всё, что она знает, но она, казалось, больше не знала ничего. Я чувствовал себя измотанным.

– Куда она делась? – внезапно спросила Ла Горда. – Я просто не могу себе представить. Она была с тобой, а не с Нагвалем. Она должна была бы быть сейчас с нами.

Потом с ней опять случился приступ неверия и страха. Она обвинила меня, что я скрываю женщину-Нагваль в Лос-Анжелесе. Я пытался успокоить её, и вдруг с удивлением обнаружил, что разговариваю с Ла Гордой как с ребёнком. Она слушала меня с видимым вниманием, однако глаза её были пусты. Тогда мне стало ясно, что она использует звук моего голоса точно так же, как использовал я её голос – как проводник. Я знал, что и она осознаёт это. Я продолжал говорить, пока не исчерпал всё в пределах нашей темы. Тут что-то ещё произошло, и я оказался наполовину прислушивающимся к звукам собственного голоса. Я говорил, обращаясь к Ла Горде, но без всякого волевого усилия с моей стороны.

Слова, которые, казалось, были запечатаны внутри меня, а теперь освободились, достигли небывалого уровня абсурдности. Я говорил и говорил, пока что-то не остановило меня. Я вспомнил, что дон Хуан говорил мне и женщине-Нагваль на скамейке в Оахаке об особом человеческом существе, чья сущность объединяет для него всё, на что он только мог рассчитывать и чего мог ожидать от сотрудничества с людьми. Эта женщина была для него тем же, чем и женщина-Нагваль для меня – партнёром, противоположной частью. Она покинула его точно так же, как меня покинула женщина-Нагваль. Его чувства по отношению к ней были неизменными и всплывали на поверхность от меланхолии, вызванной некоторыми стихами, которые я ему читал.

Я вспомнил также, что женщина-Нагваль обычно снабжала меня книгами стихов. Она держала их целыми пачками в багажнике моей машины. Именно она побудила меня читать стихи дону Хуану. Внезапно физическая память о женщина-Нагваль, сидящей со мной на скамейке, стала такой явственной, что я ахнул и задохнулся. Давящее чувство утраты, более сильное, чем любое чувство, которое я когда-либо испытывал, завладело всем моим существом. Я согнулся с разрывающей болью в правой лопатке. Было что-то ещё, чего я не знал. Воспоминание, которое какая-то часть меня не хотела открыть.

Я обратился к тому, что осталось от моего интеллектуального щита, как к единственному средству вернуть здравый смысл. Я повторял себе вновь и вновь, что мы с Ла Гордой действовали в двух совершенно различных планах. Она помнила намного больше, чем я. Но она не была склонна к выяснениям, её не обучали задавать вопросы другим или себе. Затем до меня дошло, что и сам я не лучше. Я всё ещё был такой же размазнёй, как и тогда, когда дон Хуан впервые назвал меня так. Я никогда не забывал, что я читал стихи дону Хуану, и тем не менее мне ни разу не пришло в голову проверить тот факт, что у меня никогда не было книг испанской поэзии и я никогда не возил таких книг в машине.

Ла Горда прервала мои размышления. Она была почти в истерике и кричала, что ей только что стало ясно, будто женщина-Нагваль должна быть где-то совсем рядом с нами. Точно так же, как мы были оставлены, чтобы найти друг друга, женщина-Нагваль была оставлена, чтобы найти нас. Сила её уверенности почти убедила меня. Однако что-то во мне знало, что это не так. Это была память, находившаяся внутри меня, которую я не смел вывести на поверхность.

Я хотел затеять с Ла Гордой спор, но не нашёл в этом смысла, так как мой путь интеллекта и слов был недостаточен для того, чтобы я мог принять на себя набор воспоминаний о женщине-Нагваль. Их эффект был потрясающим для меня и более опустошающим, чем даже страх смерти.

– Женщина-Нагваль где-то потерпела кораблекрушение, – мягко сказала Ла Горда. – Она, вероятно, на необитаемом острове, а мы ничего не делаем, чтобы помочь ей.

– Нет! Нет! – заорал я. – Её больше здесь нет.

Я не знал в точности, почему я так сказал, но знал, что это правда. На минуту мы погрузились в такие глубины печали, которые невозможно было измерить рассудком. В первый раз на моей памяти я знал, что чувствую искреннюю, безграничную печаль, ужасную незавершённость. Где-то внутри меня пребывала женщина, которая была открыта заново.

На этот раз я уже не мог спрятаться за покровом загадки и незнания, как столько раз делал это в прошлом. Не знать было бы для меня благословением. Какую-то секунду я безнадёжно соскальзывал в растерянность. Ла Горда остановила меня.

– Воин – этот тот, кто ищет свободу, – сказала она мне. – Печаль – это не свобода. Мы должны освободиться от неё.

Иметь чувство отрешённости, как говорил дон Хуан, значит располагать на мгновение паузой для переоценки ситуации. В глубинах своей печали я знал, что он имел в виду. У меня была отрешённость. В моей власти было использовать эту паузу правильно.

Я не был уверен, сыграло ли здесь роль какое-нибудь волевое усилие с моей стороны, но моя печаль совершенно исчезла. Казалось, её больше не существовало. Скорость изменения моего настроения была мгновенной, и полнота этого изменения встревожила меня.

– Вот теперь ты там, где и я, – воскликнула Ла Горда, когда я описал ей то, что произошло. – После стольких лет я ещё не научилась бороться с бесформенностью. Я беспомощно перемещаюсь от одного чувства к другому. Из-за своей бесформенности я могу помочь сестричкам, но я также и в их власти. Любая из них достаточно сильна, чтобы толкнуть меня из одной крайности в другую. Проблема была в том, что я потеряла человеческую форму раньше тебя. Если бы мы с тобой потеряли её одновременно, то могли бы помогать друг другу. Ну а в той ситуации, что была, я переходила то вверх, то вниз, быстрее, чем могла запомнить.

Я должен признаться, что её слова о собственной бесформенности всегда вызывали у меня сомнения. В моём понимании потеря человеческой формы влекла за собой как необходимое следствие прежде всего постоянство характера, которым она, в свете её постоянных подъёмов и спадов, явно не обладала. Из-за этого я судил её резко и несправедливо. Потеряв свою человеческую форму, я теперь находился в таком положении, когда можно было понять, что бесформенность является по крайней мере разрушителем здравого смысла. Здесь не действует никакая автоматическая эмоциональная сила. Быть отрешённым, способным погружаться во всё, что делаешь, естественно охватывает всё, включая непостоянство и даже саму мелочность.

Преимущество бесформенности в том, что она даёт нам мгновенную паузу, при условии, что мы имеем необходимые самодисциплину и мужество, чтобы воспользоваться ею.

Наконец-то поведение Ла Горды в прошлом стало понятным мне. Она уже несколько лет была бесформенной, но не имела необходимой самодисциплины. Таким образом, она оказывалась во власти резких перепадов настроения и невероятного несоответствия между её поступками и её задачами.

После наших первоначальных воспоминаний о женщине-Нагваль мы с Ла Гордой объединили наши усилия и целыми днями пытались вывести на поверхность ещё какие-нибудь воспоминания, но их вроде бы больше не было. Я догадывался, что во мне, должно быть, похоронено ещё очень многое, но не мог до этого добраться. Мой ум был свободен даже от самых смутных намёков на ещё какие-нибудь воспоминания.

Мы с Ла Гордой прошли через период ужасного смятения и сомнений. В нашем случае быть бесформенным означало подвергаться приступам самого глубокого неверия, какое только возможно.

Мы чувствовали себя подопытными морскими свинками в руках дона Хуана, – существа, предположительно похожего на нас, о котором в мы действительности ничего не знали. Мы накачивали друг друга сомнениями и страхами. Самой серьёзной темой была, конечно, женщина-Нагваль. Когда мы фокусировали на ней своё внимание, наша память о ней становилась настолько чёткой, что мы не могли представить, как мы умудрились забыть её. Это вновь и вновь провоцировало рассуждения о том, что же в действительности с нами сделал дон Хуан. Предположения очень легко приводили нас к чувству, что мы были использованы. Мы приходили в ярость от неизбежного вывода, что он нами манипулировал, оставив затем беспомощными и неизвестными самим себе.

Когда наша ярость выдохлась, нас начал охватывать страх – потому что мы были лицом к лицу с пугающей возможностью того, что дон Хуан мог сделать с нами ещё более разрушительные вещи.

Вверх

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *