Литературная критика славянофилов

Нечто о характере поэзии Пушкина

(1828).

Отдавать себе отчет в том наслаждении, которое доставляют нам произведения изящные, – есть необходимая потребность и вместе одно из высочайших удовольствий образованного ума. От чего же до сих пор так мало говорят о Пушкине? От чего лучшие его произведения остаются неразобранными1, а вместо разборов и суждений слышим мы одни пустые восклицания: «Пушкин поэт! Пушкин истинный поэт! Онегин поэма превосходная! Цыгане мастерское произведение!» и т. д.? От чего никто до сих пор не предпринял определить характер его поэзии вообще, оценить ее красоты и недостатки, показать место, которое поэт наш успел занять между первоклассными поэтами своего времени? Такое молчание тем непонятнее, что здесь публику всего менее можно упрекнуть в равнодушии. – Но, скажут мне может быть, кто имеет право говорить о Пушкине? –

Там, где просвещенная публика нашла себе законных представителей в литературе, там не многие, законодательствуя общим мнением, имеют власть произносить окончательные приговоры необыкновенным явлениям словесного мира. Но у нас ничей голос не лишний; мнение каждого, если оно составлено по совести и основано на чистом убеждении, имеет право на всеобщее внимание. Скажу более: в наше время каждый мыслящий человек не только может, но еще обязан выражать свой образ мыслей перед лицом публики, – если, впрочем, не препятствуют тому посторонние обстоятельства; ибо только общим содействием может у нас составиться то, чего так давно желают все люди благомыслящие, чего до сих пор, однако же, мы еще не имеем, и что, быв результатом, служит вместе и условием народной образованности, а следовательно, и народного благосостояния: я говорю об общем мнении. К тому же все, сказанное перед публикою, полезно уже потому, что сказано: справедливое – как справедливое; несправедливое – как вызов на возражения.

Но говоря о Пушкине, трудно высказать свое мнение решительно; трудно привести к единству все разнообразие его произведений и приискать общее выражение для характера его поэзии, принимавшей столько различных видов. Ибо, выключая красоту и оригинальность стихотворного языка, какие следы общего происхождения находим мы в Руслане и Людмиле, в Кавказском Пленнике, в Онегине, в Цыганах и т. д.? – Не только каждая из сих поэм отличается особенность»» хода и образа изложения (la manière); но еще некоторые из них различествуют и самым характером поэзии, отражая различное воззрение поэта на вещи, так что в переводе их легко можно бы было почесть произведениями не одного, но многих авторов. Эта легкая шутка, дитя веселости и остроумия, которая в Руслане и Людмиле одевает все предметы в краски блестящие и светлые, уже не встречается больше в других произведениях нашего поэта; ее место в Онегине заступила уничтожающая насмешка, отголосок сердечного скептицизма, и добродушная веселость сменилась здесь на мрачную холодность, которая на все предметы смотрит сквозь темную завесу сомнений, свои наблюдения передает в карикатуре, и созидает как бы для того только, чтобы через минуту насладиться разрушением созданного. В Кавказском Пленнике, напротив того, не находим мы ни той доверчивости к судьбе, которая одушевляет Руслана, ни того презрения к человеку, которое замечаем в Онегине. Здесь видим душу, огорченную изменами и утратами, но еще не изменившую самой себе, еще не утратившую свежести прежних чувствований, еще верную заветному влечению, – душу, растерзанную судьбой, но не побежденную: исход борьбы еще зависит от будущего. В поэме Цыгане характер поэзии также совершенно особенный, отличный от других поэм Пушкина. Тоже можно сказать почти про каждое из важнейших его творений.

Но, рассматривая внимательно произведения Пушкина, от Руслана и Людмилы до пятой главы Онегина, находим мы, что при всех изменениях своего направления, поэзия его имела три периода развития, резко отличающихся один от другого. Постараемся определить особенность и содержание каждого из них, и тогда уже выведем полное заключение о поэзии Пушкина вообще.

Если по характеру, тону и отделке, сродным духу искусственных произведений различных наций, стихотворство, как живопись, можно делить на школы, то первый период поэзии Пушкина, заключающий в себе Руслана и некоторые из мелких стихотворений, назвал бы я периодом школы Итальянско-Французской. Сладость Парни, непринужденное и легкое остроумие, нежность, чистота отделки, свойственные характеру Французской поэзии вообще, соединились здесь с роскошью, с изобилием жизни и свободою Ариоста. Но остановимся несколько времени на том произведении нашего поэта, которым совершилось первое знакомство Русской публики с ее любимцем.

Если в своих последующих творениях, почти во все создания своей фантазии вплетает Пушкин индивидуальность своего характера и образа мыслей, то здесь является он чисто творцом-поэтом. Он не ищет передать нам свое особенное воззрение на мир, судьбу, жизнь и человека; но просто созидает нам новую судьбу, новую жизнь, свой новый мир, населяя его существами новыми, отличными, принадлежащими исключительно его творческому воображению. От того ни одна из его поэм не имеет той полноты и оконченности, какую замечаем в Руслане. От того каждая песнь, каждая сцена, каждое отступление живет самобытно и полно; от того каждая часть так необходимо вплетается в состав целого создания, что нельзя ничего прибавить или выбросить, не разрушив совершенно его гармонии. От того Черномор, Наина, Голова, Финн, Рогдай, Фарлаф, Ратмир, Людмила, словом, каждое из лиц, действующих в поэме (выключая, может быть, одного: самого героя поэмы), получило характер особенный, резко образованный и вместе глубокий. От того, наблюдая соответственность частей к целому, автор тщательно избегает всего патетического, могущего сильно потрясти душу читателя; ибо сильное чувство несовместно с охотою к чудесному-комическому, и уживается только с величественно-чудесным. Одно очаровательное может завлечь нас в царство волшебств; и если посреди пленительной невозможности что-нибудь тронет нас не на шутку, заставя обратиться к самим себе, то прости тогда вера в невероятное! Чудесное, призраки разлетятся в ничто, и целый мир небывалого рушится, исчезнет, как прерывается пестрое сновидение, когда что-нибудь в его созданиях напомнит нам о действительности. Рассказ Финна, имея другой конец, уничтожил бы действие целой поэмы: как в Виландовом Обероне один, – впрочем, один из лучших отрывков его, – описание несчастий главного героя, слишком сильно потрясая душу, разрушает очарование целого, и, таким образом, отнимает у него главное его достоинство. Но неожиданность развязки, безобразие старой колдуньи и смешное положение Финна разом превращают в карикатуру всю прежнюю картину несчастной любви, и так мастерски связывают эпизод с тоном целой поэмы, что он уже делается одною из ее необходимых составных частей. Вообще можно сказать про Руслана и Людмилу, что если строгая критика и найдет в ней иное слабым, невыдержанным, то конечно не сыщет ничего лишнего, ничего неуместного. Рыцарство, любовь, чародейство, пиры, война, русалки, все стихии волшебного мира совокупились здесь в одно создание и, не смотря на пестроту частей, в нем все стройно, согласно, цело. Самые приступы к песням, занятые у певца Иоанны, сохраняя везде один тон, набрасывают и на все творение один общий оттенок веселости и остроумия.

Заметим, между прочим, что та из поэм Пушкина, в которой всего менее встречаем мы сильные потрясения и глубокость чувствований, есть однако же самое совершенное из всех его произведений по соразмерности частей, по гармонии и полноте изобретения, по богатству содержания, по стройности переходов, по беспрерывности господствующего тона, и, наконец, по верности, разнообразию и оригинальности характеров. Напротив того Кавказский Пленник, менее всех остальных поэм удовлетворяющий справедливым требованиям искусства, не смотря на то, богаче всех силою и глубокостью чувствований.

Кавказским Пленником начинается второй период Пушкинской поэзии, который можно назвать отголоском лиры Байрона.

Если в Руслане и Людмиле Пушкин был исключительно поэтом, передавая верно и чисто внушения своей фантазии; то теперь является он поэтом-философом, который в самой поэзии хочет выразить сомнения своего разума, который всем предметам дает общие краски своего особенного воззрения и часто отвлекается от предметов, чтобы жить в области мышления. Уже не волшебников с их чудесами, не героев непобедимых, не очарованные сады представляет он в Кавказском Пленнике, Онегине и проч. – жизнь действительная и человек нашего времени с их пустотою, ничтожностью и прозою делаются предметом его песен. Но он не ищет, подобно Гете, возвысить предмет свой, открывая поэзию в жизни обыкновенной, а в человеке нашего времени – полный отзыв всего человечества; а, подобно Байрону, он в целом мире видит одно противоречие, одну обманутую надежду, и почти каждому из его героев можно придать название разочарованного.

Не только своим воззрением на жизнь и человека совпадается Пушкин с певцом Гяура; он сходствует с ним и в остальных частях своей поэзии: тот же способ изложения, тот же тон, та же форма поэм, такая же неопределенность в целом и подробная отчетливость в частях, такое же расположение, и даже характеры лиц по большей части столь сходные, что с первого взгляда их почтешь за чужеземцев-эмигрантов, переселившихся из Байронова мира в творения Пушкина.

Однако же, не смотря на такое сходство с Британским поэтом, мы находим в Онегине, в Цыганах, в Кавказском Пленнике и проч. столько красот самобытных, принадлежащих исключительно нашему поэту, такую неподдельную свежесть чувств, такую верность описаний, такую тонкость в замечаниях и естественность в ходе, такую оригинальность в языке, и, наконец, столько национального, чисто Русского, что даже в этом периоде его поэзии нельзя назвать его простым подражателем. Нельзя однако же допустить и того, что Пушкин случайно совпадается с Байроном; что воспитанные одним веком, и, может быть, одинаковыми обстоятельствами, они должны были сойтись и в образе мыслей и в духе поэзии, а следовательно, и в самых формах ее; ибо у истинных поэтов формы произведений не бывают случайными, но также слиты с духом целого, как тело с душою в произведениях Творца. Нельзя, говорю я, допустить сего мнения потому, что Пушкин там даже, где он всего более приближается к Байрону, все еще сохраняет столько своего особенного, обнаруживающего природное его направление, что для вникавших в дух обоих поэтов очевидно, что Пушкин не случайно встретился с Байроном, но заимствовал у него, или лучше сказать, невольно подчинялся его влиянию. Лира Байрона должна была отозваться в своем веке, быв сама голосом своего века. Одно из двух противоположных направлений нашего времени достигло в ней своего выражения. Мудрено ли, что и для Пушкина она звучала не даром? Хотя, может быть, он уже слишком много уступал ее влиянию, и – сохранив более оригинальности, по крайней мере в наружной форме своих поэм, придал бы им еще большее достоинство.

Такое влияние обнаружилось прежде всего в Кавказском Пленнике. Здесь особенно видны те черты сходства с Байроном, которые мы выше заметили; но расположение поэмы доказывает, что она была первым опытом Пушкина в произведениях такого рода; ибо все описания Черкесов, их образа жизни, обычаев, игр и т. д., которыми наполнена первая песнь, бесполезно останавливают действие, разрывают нить Интереса и не вяжутся с тоном целой поэмы. Поэма вообще, кажется, имеет не одно, но два содержания, которые не слиты вместе, но являются каждое отдельно, развлекая внимание и чувства на две различные стороны. За то – какими достоинствами выкупается этот важный недостаток! Какая поэзия разлита на все сцены! Какая свежесть, какая сила чувств! Какая верность в живых описаниях! Ни одно из произведений Пушкина не представляет столько недостатков и столько красот.

Такое же, или, может быть, еще большее сходство с Байроном является в Бахчисарайском Фонтане; но здесь искуснейшее исполнение доказывает уже большую зрелость поэта. Жизнь гаремская также относится к содержанию Бахчисарайского Фонтана, как Черкесский быт к содержанию Кавказского Пленника: оба составляют основу картины, и, не смотря на то, как различно их значение! Все, что происходит между Гиреем, Мариею и Заремою, так тесно соединено с окружающими предметами, что всю повесть можно назвать одною сценою из жизни гарема. Все отступления и перерывы связаны между собой одним общим чувством; все стремится к произведению одного, главного впечатления. Вообще, видимый беспорядок изложения есть неотменная принадлежность Байроновского рода; но этот беспорядок есть только мнимый, и нестройное представление предметов отражается в душе стройным переходом ощущений. Чтобы понять такого рода гармонию, надобно прислушиваться к внутренней музыке чувствований, рождающейся из впечатлений от описываемых предметов, между тем как самые предметы служат здесь только орудием, клавишами, ударяющими в струны сердца.

Эта душевная мелодия составляет главное достоинство Бахчисарайского Фонтана. Как естественно, гармонически, восточная нега, восточное сладострастие, слилися здесь с самыми сильными порывами южных страстей! В противоположности роскошного описания гарема с мрачностью главного происшествия виден творец Руслана, из бессмертного мира очарований спустившийся на землю, где среди разногласия страстей п несчастий, он еще не позабыл чувства упоительного сладострастия. Его поэзию в Бахчисарайском Фонтане можно сравнить с восточною Пери, которая, утратив рай, еще сохранила красоту неземную; ее вид задумчив и мрачен; сквозь притворную холодность заметно сильное волнение души; она быстро и неслышно, как дух, как Зарема, пролетает мимо нас, одетая густым облаком, и мы пленяемся тем, что видели, а еще более тем, чем настроенное воображение невольно дополняет незримое. Тон всей поэмы более всех других приближается к Байроновскому.

За то, далее всех отстоит от Байрона поэма Разбойники, не смотря на то, что содержание, сцены, описания, все в ней можно назвать сколком с Шильйонского Узника. Она больше карикатура Байрона, нежели подражание ему. Боннивар страдает для того, чтобы Спасти души своей любовь; и как ни жестоки его мучения, но в них есть какая-то поэзия, которая принуждает нас к участью; между тем как подробное описание страданий пойманных разбойников поселяет в душе одно отвращение, чувство, подобное тому, какое произвел бы вид мучения преступника, осужденного к заслуженной казни. Можно решительно сказать, что в этой поэме нет ничего поэтического, выключая вступления и красоту стихов, везде и всегда свойственную Пушкину.

Сия красота стихов всего более видна в Цыганах, где мастерство стихосложения достигло высшей степени своего совершенства и где искусство приняло вид свободной небрежности. Здесь каждый звук, кажется, непринужденно вылился из души и, не смотря на то, каждый стих получил последнюю отработку, за исключением, может быть, двух или трех из целой поэмы: все чисто, округлено и вольно.

Но соответствует ли содержание поэмы достоинству ее отделки? – Мы видим народ кочующий, полудикий, который не знает законов, презирает роскошь и просвещение, и любит свободу более всего; но народ сей знаком с чувствами, свойственными самому утонченному общежитию: воспоминание прежней любви и тоска по изменившей Мариуле наполняют всю жизнь старого Цыгана. Но зная любовь исключительную, вечную, Цыгане не знают ревности; им непонятны чувства Алеко. Подумаешь, автор хотел представить золотой век, где люди справедливы, не зная законов; где страсти никогда не выходят из границ должного; где все свободно, но ничто не нарушает общей гармонии, и внутреннее совершенство есть следствие не трудной образованности, но счастливой не испорченности совершенства природного. Такая мысль могла бы иметь высокое поэтическое достоинство. Но здесь, к несчастью, прекрасный пол разрушает все очарование, и между тем как бедные Цыгане любят горестно и трудно, их жены, как вольная луна, на всю природу мимоходом изливают равное сиянье. Совместно ли такое несовершенство женщин с таким совершенством народа? – Либо Цыгане не знают вечной, исключительной привязанности; либо они ревнуют непостоянных жен своих, и тогда месть и другие страсти также должны быть им не чужды; тогда Алеко не может уже казаться им странным и непонятным; тогда весь быт Европейцев отличается от них только выгодами образованности; тогда, вместо золотого века, они представляют просто полудикий народ, несвязанный законами, бедный, несчастный, как действительные Цыгане Бессарабии; тогда вся поэма противоречит самой себе.

Но, может быть, мы не должны судить о Цыганах вообще по одному отцу Земфиры; может быть, его характер не есть характер его народа. Но если он существо необыкновенное, которое всегда и при всяких обстоятельствах образовалось бы одинаково, и, следовательно, всегда составляет исключение из своего народа; то цель поэта все еще остается неразгаданною. Ибо, описывая Цыган, выбрать из среды их именно того, который противоречит их общему характеру, и его одного представить пред читателем; оставляя других в неясном отдалении: – то же, что, описывая характер человека, приводить в пример именно те из его действий, которые находятся в разногласии с описанием.

Впрочем, характер Алеко, эпизоды и все части, отдельно взятые, так богаты поэтическими красотами, что если бы можно было, прочтя поэму, позабыть ее содержание и сохранить в душе память одного наслаждения, доставленного ею; то ее можно бы было назвать одним из лучших произведений Пушкина. Но в том-то и заключается отличие чувства изящного от простого удовольствия, что оно действует на нас еще больше в последующие минуты воспоминания и отчета, нежели в самую минуту первого наслаждения. Создания, истинно-поэтические, живут в нашем воображении; мы забываемся в них, развиваем неразвитое, рассказываем недосказанное и, переселяясь таким образом в новый мир, созданный поэтом, живем просторнее, полнее и счастливее, нежели в старом действительном. Так и Цыганский быт завлекает сначала нашу мечту; но при первом покушении присвоить его нашему воображению, разлетается в ничто, как туманы Ледовитого моря, которые, принимая вид твердой земли, заманивают к себе любопытного путешественника и при его же глазах, разогретые лучами солнца, улетают на небеса.

Но есть качество в Цыганах, которое вознаграждает нас некоторым образом за нестройность содержания. Качество сие есть большая самобытность поэта. Справедливо сказал автор Обозрения Словесности за 1827 год2, что в сей поэме заметна какая-то борьба между идеальностью Байрона и живописною народностью поэта Русского. В самом деле: возьмите описания Цыганской жизни отдельно; смотрите на отца Земфиры не как на Цыгана, но просто как на старика, не заботясь о том, к какому народу он принадлежит; вникните в эпизод об Овидие, – и полнота созданий, развитая до подробностей, одушевленная поэзией оригинальною, докажет вам, что Пушкин уже почувствовал силу дарования самостоятельного, свободного от посторонних влияний.

Все недостатки в Цыганах зависят от противоречия двух разногласных стремлений: одного самобытного, другого Байронического; посему самое несовершенство поэмы есть для нас залог усовершенствования поэта.

Еще более стремление к самобытному роду поэзии обнаруживается в Онегине, хотя не в первых главах его, где влияние Байрона очевидно; не в образе изложения, который принадлежит Дон-Жуану и Беппо, и не в характере самого Онегина, однородном с характером Чильд-Гарольда. Но чем более поэт отдаляется от главного героя и забывается в посторонних описаниях, тем он самобытнее и национальнее.

Время Чильд-Гарольдов, слава Богу, еще не настало для нашего отечества: молодая Россия не участвовала в жизни западных государств, и народ, как человек, не стареется чужими опытами. Блестящее поприще открыто еще для Русской деятельности; все роды искусств, все отрасли познаний еще остаются неусвоенными нашему отечеству; нам дано еще: надеяться – что же делать у нас разочарованному Чильд-Гарольду?

Посмотрим, какие качества сохранил и утратил цвет Британии, быв пересажен на Русскую почву.

Любимая мечта Британского поэта есть существо необыкновенное, высокое. Не бедность, но преизбыток внутренних сил делает его холодным к окружающему миру. Бессмертная мысль живет в его сердце и день и ночь, поглощает в себя все бытие его и отравляет все наслаждения. Но в каком бы виде она ни являлась: как гордое презрение к человечеству, или как мучительное раскаяние, или как мрачная безнадежность, или как неутолимая жажда забвения, – эта мысль всеобъемлющая, вечная, – что она, если не невольное, постоянное стремление к лучшему, тоска по недосягаемом совершенстве? Нет ничего общего между Чильд-Гарольдом и толпою людей обыкновенных: его страдания, его мечты, его наслаждения, непонятны для других; только высокие горы да голые утесы говорят ему ответные тайны, ему одному слышные. Но потому именно, что он отличен от обыкновенных Людей, может он отражать в себе дух своего времени и служить границею с будущим; ибо только разногласие связует два различные созвучия.

Напротив того, Онегин есть существо совершенно обыкновенное и ничтожное. Он также равнодушен ко всему окружающему; но не ожесточение, а неспособность любить сделали его холодным. Его молодость также прошла в вихре забав и рассеяния; но он не завлечен был кипением страстной, Ненасытной души, но на паркете провел пустую, холодную жизнь модного франта. Он также бросил свет и людей; но не для того, чтобы в уединении найти простор взволнованным думам, но для того, что ему было равно скучно везде,

…что он равно зевал

Средь модных и старинных зал.

Он не живет внутри себя жизнью особенною, отменною от жизни других людей, и презирает человечество потому только, что не умеет уважать его. Нет ничего обыкновеннее такого рода людей, и всего меньше поэзии в таком характере.

Вот Чильд-Гарольд в нашем отечестве, – и честь поэту, что он представил нам не настоящего; ибо, как мы уже сказали, это время еще не пришло для России, и дай Бог, чтобы никогда не приходило.

Сам Пушкин, кажется, чувствовал пустоту своего героя, и потому нигде не старался коротко познакомить с ним своих читателей. Он не дал ему определенной физиономии, и не одного человека, но целый класс людей представил он в его портрете: тысяче различных характеров может принадлежать описание Онегина.

Эта пустота главного героя была, может быть, одною из причин пустоты содержания первых пяти глав романа; но форма повествования, вероятно, также к тому содействовала. Те, которые оправдывают ее, ссылаясь на Байрона, забывают, в каком отношении находится форма Беппо и Дон-Жуана к их содержанию и характерам главных героев.

Что касается до поэмы Онегин вообще, то мы не имеем права судить по началу о сюжете дела, хотя с трудом можем представить себе возможность чего либо стройного, полного и богатого в замысле при таком начале. Впрочем, кто может разгадать границы возможного для поэтов, каков Пушкин? – им суждено всегда удивлять своих критиков.

Недостатки Онегина суть, кажется, последняя дань Пушкина Британскому поэту. Но все неисчислимые красоты поэмы: Ленский, Татьяна, Ольга, Петербург, деревня, сон, зима, письмо и пр. и пр. – суть неотемлемая собственность нашего поэта. Здесь-то обнаружил он ясно природное направление своего гения; и эти следы самобытного созидания в Цыганах и Онегине, соединенные с известною сценою из Бориса Годунова3, составляют, не истощая, третий период развития его поэзии, который можно назвать периодом поэзии Русско-Пушкинской. Отличительные черты его суть: живописность, какая-то беспечность, какая-то особенная задумчивость, и, наконец, что-то невыразимое, понятное лишь Русскому сердцу; ибо как назвать то чувство, которым дышат мелодии Русских песен, к которому чаще всего возвращается Русский народ, и которое можно назвать центром его сердечной жизни?

В этом периоде развития поэзии Пушкина особенно заметна способность забываться в окружающих предметах и текущей минуте. Та же способность есть основание Русского характера: она служит началом всех добродетелей и недостатков Русского народа; из нее происходит смелость, беспечность, неукротимость минутных желаний, великодушие, неумеренность, запальчивость, понятливость, добродушие, и пр. и пр.

Не нужно, кажется, высчитывать всех красот Онегина, анатомировать характеры, положения и вводные описания, чтобы доказать превосходство последних произведений Пушкина над прежними. Есть вещи, которые можно чувствовать, но нельзя доказать иначе, как написавши несколько томов комментарий на каждую страницу. Характер Татьяны есть одно из лучших созданий нашего поэта; мы не будем говорить об нем, ибо он сам себя выказывает вполне. Для чего хвалить прекрасное не также легко, как находить недостатки? – С каким бы восторгом высказали мы всю несравненность тех наслаждений, которыми мы одолжены поэту, и которые, как самоцветные камни в простом ожерелье, блестят в однообразной нити жизни Русского народа!

В упомянутой сцене из Бориса Годунова особенно обнаруживается зрелость Пушкина. Искусство, с которым представлен, в столь тесной раме, характер века, монашеская жизнь, характер Пимена, положение дел и начало завязки; чувство особенное, трагически спокойное, которое внушают нам жизнь и присутствие летописца; новый и разительный способ, посредством которого поэт знакомит нас с Гришкою; наконец, язык неподражаемый, поэтический, верный, – все это вместе заставляет нас ожидать от трагедии, скажем смело, чего-то великого.

Пушкин рожден для драматического рода. Он слишком многосторонен, слишком объективен4, чтобы быть лириком; в каждой из его поэм заметно невольное стремление дать особенную жизнь отдельным частям, стремление, часто клонящееся ко вреду целого в творениях эпических, но необходимое, драгоценное для драматика.

Утешительно в постепенном развитии поэта замечать беспрестанное усовершенствование; но еще утешительнее видеть сильное влияние, которое поэт имеет на своих соотечественников. Не многим, избранным судьбой, досталось в удел еще при жизни наслаждаться их любовью. Пушкин принадлежит к их числу, и это открывает нам еще одно важное качество в характере его поэзии: соответственность с своим временем.

Мало быть поэтом, чтобы быть народным; надобно еще быть воспитанным, так сказать, в средоточии жизни своего народа, разделять надежды своего отечества, его стремление, его утраты, – словом, жить его жизнью и выражать его невольно, выражая себя. Пусть случай такое счастье; но не также ли мало зависят от нас красота, ум, прозорливость, все те качества, которыми человек пленяет человека? И уже ли качества сии существеннее достоинства: отражать в себе жизнь своего народа?

Иван Киреевский. НЕЧТО О ХАРАКТЕРЕ ПОЭЗИИ ПУШКИНА. 1 страница

Отдавать себе отчет в том наслаждении, которое доставляют нам произведения изящные, есть необходимая потребность и вместе одно из высочайших удовольствий образованного ума. Отчего же до сих пор так мало говорят о Пушкине? Отчего лучшие его произведения остаются неразобранными, а вместо разборов и суждений слышим мы одни пустые восклицания: «Пушкин поэт! Пушкин истинный поэт! «Онегин» поэма превосходная! «Цыганы» мастерское произведение!» и т. д.? Отчего никто до сих пор не предпринял определить характер его поэзии вообще, оценить ее красоты и недостатки, показать место, которое поэт наш успел занять между первоклассными поэтами своего времени?

Все, что в «Сыне отечества», «Дамском журнале», «Вестнике Европы» и «Московском телеграфе» было сказано до сих пор о «Руслане и Людмиле», «Кавказском пленнике», «Бахчисарайском фонтане» и «Онегине», ограничивалось простым извещением о выходе упомянутых поэм или имело главным предметом своим что-либо постороннее, как, например, романтическую поэзию и т. п.; но собственно разборов поэм Пушкина мы еще не имеем.

К тому же все сказанное перед публикой полезно уже потому, что сказано: справедливое — как справедливое; несправедливое — как вызов на возражения.

Мнение каждого, если оно составлено по совести и основано на чистом убеждении, имеет право на всеобщее внимание. Скажу более: в наше время каждый мыслящий человек не только может, но еще обязан выражать свой образ мыслей перед лицом публики, если, впрочем, не препятствуют тому посторонние обстоятельства. Но, говоря о Пушкине, трудно высказать свое мнение решительно; трудно привесть к единству все разнообразие его произведений и приискать общее выражение для характера его поэзии, принимавшей столько различных видов. Ибо, выключая красоту и оригинальность стихотворного языка, какие следы общего происхождения находим мы в «Руслане и Людмиле», в «Кавказском пленнике», в «Онегине», в «Цыганах» и т. д.? Не только каждая из сих поэм отличается особенностью хода и образа изложения (la maniure); но еще некоторые из них различествуют и самым характером поэзии, отражая различное воззрение поэта на вещи, так что в переводе их легко можно бы было почесть произведениями не одного, но многих авторов. Эта легкая шутка, дитя веселости и остроумия, которая в «Руслане и Людмиле» одевает все предметы в краски блестящие и светлые, уже не встречается больше в других произведениях нашего поэта; ее место в «Онегине» заступила уничтожающая насмешка, отголосок сердечного скептицизма, и добродушная веселость сменилась здесь на мрачную холодность, которая на все предметы смотрит сквозь темную завесу сомнений, свои наблюдения передает в карикатуре и созидает как бы для того только, чтобы через минуту насладиться разрушением созданного. В «Кавказском пленнике», напротив того, не находим мы ни той доверчивости к судьбе, которая одушевляет «Руслана», ни того презрения к человеку, которое замечаем в «Онегине». Здесь видим душу, огорченную изменами и утратами, но еще не изменившую самой себе, еще не утратившую свежести прежних чувствований, еще верную заветному влечению,- душу, растерзанную судьбой, но не побежденную: исход борьбы еще зависит от будущего. В поэме «Цыганы» характер поэзии также совершенно особенный, отличный от других поэм Пушкина. То же можно сказать почти про каждое из важнейших его творений.

Но, рассматривая внимательно произведения Пушкина, от «Руслана и Людмилы» до пятой главы «Онегина», находим мы, что при всех изменениях своего направления поэзия его имела три периода развития, резко отличающихся один от другого.

Первый период поэзии Пушкина, заключающий в себе «Руслана» и некоторые из мелких стихотворений, назвал бы я периодом школы италъянско-французской. Сладость Парни, непринужденное и легкое остроумие, нежность, чистота отделки, свойственные характеру французской поэзии вообще, соединились здесь с роскошью, с изобилием жизни и свободою Ариоста. Если в своих последующих творениях почти во все создания своей фантазии вплетает Пушкин индивидуальность своего характера и образа мыслей, то здесь является он чисто творцом- поэтом. Он не ищет передать нам свое особенное воззрение на мир, судьбу, жизнь и человека, но просто созидает нам новую судьбу, новую жизнь, свой новый мир, населяя его существами новыми, отличными, принадлежащими исключительно его творческому воображению. Оттого ни одна из его поэм не имеет той полноты и оконченности, какую замечаем в «Руслане». Оттого каждая песнь, каждая сцена, каждое отступление живет самобытно и полно; оттого каждая часть так необходимо вплетается в состав целого создания, что нельзя ничего прибавить или выбросить, не разрушив совершенно его гармонии. Оттого Черномор, Наина, Голова, Финн, Рогдай, Фарлаф, Ратмир, Людмила — словом, каждое из лиц, действующих в поэме (выключая, может быть, одного: самого героя поэмы), получило характер особенный, резко образованный и вместе глубокий. Оттого, наблюдая соответственность частей к целому, автор тщательно избегает всего патетического, могущего сильно потрясти душу читателя, ибо сильное чувство несовместно с охотою к чудесному — комическому и уживается только с величественно-чудесным.

Вообще можно сказать про «Руслана и Людмилу», что если строгая критика и найдет в ней иное слабым, невыдержанным, то, конечно, не сыщет ничего лишнего, ничего неуместного.

Заметим, между прочим, что та из поэм Пушкина, в которой всего менее встречаем мы сильные потрясения и глубокость чувствований, есть, однако же, самое совершенное из всех его произведений по соразмерности частей, по гармонии и полноте изобретения, по богатству содержания, по стройности переходов, по беспрерывности господствующего тона и, наконец, по верности, разнообразию и оригинальности характеров. Напротив того, «Кавказский пленник», менее всех остальных поэм удовлетворяющий справедливым требованиям искусства, несмотря на то, богаче всех силою и глубокостию чувствований.

«Кавказским пленником» начинается второй период пушкинской поэзии, который можно назвать отголоском лиры Байрона.

Если в «Руслане и Людмиле» Пушкин был исключительно поэтом, передавая верно и чисто внушения своей фантазии, то теперь является он поэтом-философом, который в самой поэзии хочет выразить сомнения своего разума, который всем предметам дает общие краски своего особенного воззрения и часто отвлекается от предметов, чтобы жить в области мышления. Уже не волшебников с их чудесами, не героев непобедимых, не очарованные сады представляет он в «Кавказском пленнике», «Онегине» и проч.- жизнь действительная и человек нашего времени с их пустотою, ничтожностию и прозою делаются предметом его песен.

подобно Байрону, он в целом мире видит одно противоречие, одну обманутую надежду, и почти каждому из его героев можно придать название разочарованного.

Не только своим воззрением на жизнь и человека совпадается Пушкин с певцом «Гяура»; он сходствует с ним и в остальных частях своей поэзии: тот же способ изложения, тот же тон, та же форма поэм, такая же неопределенность в целом и подробная отчетливость в частях, такое же расположение, и даже характеры лиц по большей части столь сходные, что с первого взгляда их почтешь за чужеземцев-эмигрантов, переселившихся из Байронова мира в творения Пушкина.

Однако же, несмотря на такое сходство с британским поэтом, мы находим в «Онегине», в «Цыганах», в «Кавказском пленнике» и проч. столько красот самобытных, принадлежащих исключительно нашему поэту, такую неподдельную свежесть чувств, такую верность описаний, такую тонкость в замечаниях и естественность в ходе, такую оригинальность в языке и, наконец, столько национального, чисто русского, что даже в этом периоде его поэзии нельзя назвать его простым подражателем. Нельзя, однако же, допустить и того, что Пушкин случайно совпадается с Байроном. Нельзя, говорю я, допустить сего мнения потому, что Пушкин там даже, где он всего более приближается к Байрону, все еще сохраняет столько своего особенного, обнаруживающего природное его направление, что для вникавших в дух обоих поэтов очевидно, что Пушкин не случайно встретился с Байроном, но заимствовал у него или, лучше сказать, невольно подчинялся его влиянию.

Такое влияние обнаружилось прежде всего в «Кавказском пленнике». Здесь особенно видны те черты сходства с Байроном, которые мы выше заметили; но расположение поэмы доказывает, что она была первым опытом Пушкина в произведениях такого рода, ибо все описания черкесов, их образа жизни, обычаев, игр и т. д., которыми наполнена первая песнь, бесполезно останавливают действие, разрывают нить интереса и не вяжутся с тоном целой поэмы. Поэма вообще, кажется, имеет не одно, но два содержания, которые не слиты вместе, но являются каждое отдельно, развлекая внимание и чувства на две различные стороны. Зато какими достоинствами выкупается этот важный недостаток! Какая поэзия разлита на все сцены! Какая свежесть, какая сила чувств! Какая верность в живых описаниях! Ни одно из произведений Пушкина не представляет столько недостатков и столько красот.

Такое же или, может быть, еще большее сходство с Байроном является в «Бахчисарайском фонтане»; но здесь искуснейшее исполнение доказывает уже большую зрелость поэта. Все отступления и перерывы связаны между собой одним общим чувством; все стремится к произведению одного, главного впечатления. Тон всей поэмы более всех других приближается к байроновскому. Эта душевная мелодия составляет главное достоинство «Бахчисарайского фонтана». Как естественно, гармонически восточная нега, восточное сладострастие слилися здесь с самыми сильными порывами южных страстей!

Зато далее всех отстоит от Байрона поэма «Разбойники», несмотря на то, что содержание, сцены, описания, все в ней можно назвать сколком с «Шильонского узника». Она больше карикатура Байрона, нежели подражание ему.

Можно решительно сказать, что в этой поэме нет ничего поэтического, выключая вступления и красоту стихов, везде и всегда свойственную Пушкину.

Сия красота стихов всего более видна в «Цыганах», где мастерство стихосложения достигло высшей степени своего совершенства и где искусство приняло вид свободной небрежности. Но соответствует ли содержание поэмы достоинству ее отделки? Мы видим народ кочующий, полудикий, который не знает законов, презирает роскошь и просвещение и любит свободу более всего; но народ сей знаком с чувствами, свойственными самому утонченному общежитию: воспоминание прежней любви и тоска по изменившей Мариуле наполняют всю жизнь старого цыгана. Но, зная любовь исключительную, вечную, цыгане не знают ревности; им непонятны чувства Алеко. Подумаешь, автор хотел представить золотой век, где люди справедливы, не зная законов; где страсти никогда не выходят из границ должного; где все свободно, но ничто не нарушает общей гармонии и внутреннее совершенство есть следствие не трудной образованности, но счастливой неиспорченности совершенства природного. Такая мысль могла бы иметь высокое поэтическое достоинство. Но здесь, к несчастию, прекрасный пол разрушает все очарование, и, между тем как бедные цыганы любят «горестно и трудно», их жены, «как, вольная луна, на всю природу мимоходом изливают равное сиянье». Совместно ли такое несовершенство женщин с таким совершенством народа? Либо цыганы не знают вечной, исключительной привязанности, либо они ревнуют непостоянных жен своих, и тогда месть и другие страсти также должны быть им не чужды; тогда Алеко не может уже казаться им странным и непонятным; тогда весь быт европейцев отличается от них только выгодами образованности; тогда, вместо золотого века, они представляют просто полудикий народ, не связанный законами, бедный, несчастный, как действительные цыганы Бессарабии; тогда вся поэма противоречит самой себе.

Но, может быть, мы не должны судить о «Цыганах» вообще по одному отцу Земфиры; может быть, его характер не есть характер его народа. Но есть качество в «Цыганах», которое вознаграждает нас некоторым образом за нестройность содержания. Качество сие есть большая самобытность поэта. Справедливо сказал автор «Обозрения словесности за 1827 год», что в сей поэме заметна какая-то борьба между идеальностью Байрона и живописною народностью поэта русского. В самом деле: возьмите описания цыганской жизни отдельно; смотрите на отца Земфиры не как на цыгана, но просто как на старика, не заботясь о том, к какому народу он принадлежит; вникните в эпизод об Овидии — и полнота созданий, развитая до подробностей, одушевленная поэзиею оригинальною, докажет вам, что Пушкин уже почувствовал силу дарования самостоятельного, свободного от посторонних влияний.

Все недостатки в «Цыганах» зависят от противоречия двух разногласных стремлений: одного самобытного, другого байронического; посему самое несовершенство поэмы есть для нас залог усовершенствования поэта.

Еще более стремление к самобытному роду поэзии обнаруживается в «Онегине», хотя не в первых главах его, где влияние Байрона очевидно; не в образе изложения, который принадлежит «Дон-Жуану» и «Беппо», и не в характере самого Онегина, однородном с характером Чильд-Гарольда. Но чем более поэт отдаляется от главного героя и забывается в посторонних описаниях, тем он самобытнее и национальнее.

Онегин есть существо совершенно обыкновенное и ничтожное. Он также равнодушен ко всему окружающему; но не ожесточение, а неспособность любить сделали его холодным. Его молодость также прошла в вихре забав и рассеяния; но он не завлечен был кипением страстной, ненасытной души, но на паркете провел пустую, холодную жизнь модного франта. Он также бросил свет и людей; но не для того, чтобы в уединении найти простор взволнованным думам, но для того, что ему было равно скучно везде. Он не живет внутри себя жизнью особенною, отменною от жизни других людей, и презирает человечество потому только, что не умеет уважать его. Нет ничего обыкновеннее такого рода людей, и всего меньше поэзии в таком характере. Вот Чильд-Гарольд в нашем отечестве, и честь это поэту, что он представил нам не настоящего; ибо, как мы уже сказали, это время еще не пришло для России, и дай Бог, чтобы никогда не приходило. Сам Пушкин, кажется, чувствовал пустоту своего героя и потому нигде не старался коротко познакомить с ним своих читателей. Он не дал ему определенной физиономии, и не одного человека, но целый класс людей представил он в его портрете: тысяче различных характеров может принадлежать описание Онегина. Эта пустота главного героя была, может быть, одною из причин пустоты содержания первых пяти глав романа; но форма повествования, вероятно, также к тому содействовала. Что касается до поэмы «Онегин» вообще, то мы не имеем права судить по началу о сюжете дела, хотя с трудом можем представить себе возможность чего-либо стройного, полного и богатого в замысле при таком начале. Впрочем, кто может разгадать границы возможного для поэтов, каков Пушкин,- им суждено всегда удивлять своих критиков.

Недостатки «Онегина» суть, кажется, последняя дань Пушкина британскому поэту. Но все неисчислимые красоты поэмы: Ленский, Татьяна, Ольга, Петербург, деревня, сон, зима, письмо и проч., и проч. — суть неотъемлемая собственность нашего поэта. Здесь-то обнаружил он ясно природное направление своего гения; и эти следы самобытного созидания в «Цыганах» и «Онегине», соединенные с известною сценою из «Бориса Годунова»# , составляют, не истощая, третий период развития его поэзии, который можно назвать периодом поэзии русско- пушкинской. Отличительные черты его суть: живописность, какая-то беспечность, какая-то особенная задумчивость и, наконец, что-то невыразимое, понятное лишь русскому сердцу.

В этом периоде развития поэзии Пушкина особенно заметна способность забываться в окружающих предметах и текущей минуте.

Не нужно, кажется, высчитывать всех красот «Онегина», анатомировать характеры, положения и вводные описания, чтобы доказать превосходство последних произведений Пушкина над прежними. Есть вещи, которые можно чувствовать, но нельзя доказать, иначе как написавши несколько томов комментарий на каждую страницу. Характер Татьяны есть одно из лучших созданий нашего поэта; мы не будем говорить об нем, ибо он сам себя выказывает вполне.

В упомянутой сцене из «Бориса Годунова» особенно обнаруживается зрелость Пушкина. Искусство, с которым представлен в столь тесной раме характер века, монашеская жизнь, характер Пимена, положение дел и начало завязки; чувство особенное, трагически спокойное, которое внушают нам жизнь и присутствие летописца; новый и разительный способ, посредством которого поэт знакомит нас с Гришкою; наконец, язык неподражаемый, поэтический, верный — все это вместе заставляет нас ожидать от трагедии, скажем смело, чего-то великого.

Пушкин рожден для драматического рода. Он слишком многосторонен, слишком объективен, чтобы быть лириком; в каждой из его поэм заметно невольное стремление дать особенную жизнь отдельным частям, стремление, часто клонящееся ко вреду целого в творениях эпических, но необходимое, драгоценное для драматика.

О стихотворениях Языкова.

Тому два года французский «Журнал прений» торжественно объявил Европе, что в России скончался один из первоклассных ее поэтов, г. Державин. В конце прошедшего года издано во Франции «Собрание русских повестей, выбранных из Булгарина, Карамзина и других». Скажите, что страннее: говорить о русской литературе, не зная Державина, или ставить вместе имена Булгарина, Карамзина и других? Который из двух примеров доказывает большее незнание нашей словесности?

Но между всеми переводчиками с русского языка три особенно замечательны удачею своих переводов. Бауринг, который один из трех был оценен и, может быть, даже переценен иностранными и русскими критиками; Карл фон дер Борг, которого переводы имеют, без сравнения, большее достоинство, но который, несмотря на то, известен весьма не многим и еще ни в одном журнале не нашел себе справедливого суда, и, наконец, Каролина фон Яниш, которой замечательная книга явилась на последней лейпцигской ярмарке и обнаруживает, кажется, талант еще превосходнейший. Но, как ни утешительно это начало дружеского сближения нашей словесности с литературою немецкою, признаюсь, однако, что мне было больше досадно, чем приятно видеть, как одного из первоклассных поэтов наших лучше всех русских понял и оценил — писатель немецкий! Г. фон дер Борг в одном из последних нумеров «Дерптских летописей» в нескольких строчках сказал больше справедливого о сочинениях Языкова, нежели сколько было сказано о них во всех наших периодических и непериодических изданиях. . При начале статьи своей г. фон дер Борг жалуется на тяжелое чувство, которое возбуждают в нем новейшие поэтические произведения Европы, и при этом случае говорит о том утешении, которое доставляет ему созерцание «литературы свежей, юношеской, которая еще не достигла времени своего полного процветания, но уже дает его предчувствовать». «Это утешительное чувство, — продолжает г. Борг, — похоже на то, которое возбуждает в нас весна, когда надежда еще рисует нам будущее в лучшем свете, между тем как самые прекрасные дни осени внушают невольную грусть… Когда же поэт, принадлежащий юношеской литературе, сам еще находится в поре юности и надежды, тогда из созданий его навевает нам двойною весною, так что ее действие на душу становится уже неотразимым. Такое дыхание весны встретил я в сочинениях Языкова, которые для «Дерптских летописей» имеют еще тот особенный интерес, что молодой поэт несколько лет принадлежал Дерптскому университету и ему обязан своим высшим образованием. К тому же и стихотворения его написаны большею частию во время его жизни в Дерпте или наполнены воспоминаниями об этой жизни. Они принадлежат почти исключительно лирическому роду и большею частию сложены в тоне элегическом… Впрочем, и застольные и эротические песни не исключены из собрания и многие из них особенно счастливы. Отечество, любовь, дружба и братское житье веселых юношей–товарищей — вот любимые предметы поэта. Вообще стихи его пленяют какою–то свежестью и простодушием, и вряд ли есть одно стихотворение, которое бы можно было назвать неудавшимся. Но особенная прелесть заключена в его языке, отличающемся силою, новостью и часто дерзостью выражений, между тем как стих его исполнен самой редкой благозвучности».

Таково мнение г. Борга. Оно показалось нам особенно замечательным в том отношении, что изо всех рецензентов Языкова до сих пор один он постигнул поэтическую и нравственную сторону тех из стихотворений поэта, которые у нас навлекли ему столько странных упреков. …немецкий ученый, отличающийся самою щекотливою чопорностью, скорее поймет нравственность стихов Языкова, чем многие из самых снисходительных его русских читателей.

А между тем если мы беспристрастно вникнем в его поэзию, то не только найдем ее не безнравственною, но вряд ли даже насчитаем у нас многих поэтов, которые могли бы похвалиться большею чистотою и возвышенностью. Правда, он воспевает вино и безыменных красавиц; но упрекать ли его за то, что те предметы, которые действуют на других нестройно, внушают ему гимны поэтические? Правда, пьянство есть вещь унизительная и гадкая; но если найдется человек, на которого вино действует иначе, то вместо безнравственности не будет ли это, напротив, доказательством особенной чистоты и гармонии его души? И виноват ли Языков, что те предметы, которые на душе других оставляют следы грязи, на его душе оставляют перлы поэзии, перлы драгоценные, огнистые, круглые? Изберите самые предосудительные, по вашему мнению, из напечатанных стихотворений Языкова (ибо о ненапечатанных, как о непризнанных, мы не имеем права судить) и скажите откровенно: производят ли они на вас влияние нечистое? Когда Анакреон воспевает вино и красавиц, я вижу в нем веселого сластолюбца; когда Державин славит сладострастие, я вижу в нем минуту нравственной слабости; но, признаюсь, в Языкове я не вижу ни слабости, ни собственно сластолюбия, ибо где у других минута бессилия, там у него избыток сил; где у других простое влечение, там у Языкова восторг; а где истинный восторг, и музыка, и вдохновение — там пусть другие ищут низкого и грязного; для меня восторг и грязь кажутся таким же противоречием, каким огонь и холод, красота и безобразие, поэзия и вялый эгоизм. Но если, при всем сказанном, мы сообразим еще то, что, может быть, нет поэта, глубже и сильнее проникнутого любовью к отечеству, к славе и поэзии; что, может быть, нет художника, который бы ощущал более святое благоговение перед красотою и вдохновением, то тогда все упреки в безнравственности покажутся нам странными до комического, и нам даже трудно будет отвечать на них, ибо мудрено будет понять их возможность.

Стихотворения Языкова внушают нам другой вопрос, более дельный и более любопытный, и в этом случае особенно желал бы я найти сочувствие моих читателей. Дело критики при разборе стихотворцев заключается обыкновенно в том, чтобы определить степень и особенность их таланта, оценить их вкус и направление и показать, сколько можно, красоты и недостатки их произведений. Дело трудное, иногда любопытное, часто бесполезное и почти всегда неудовлетворительное, хотя и основано на законах положительных. Но когда является поэт оригинальный, открывающий новую область в мире прекрасного и прибавляющий таким образом новый элемент к поэтической жизни своего народа, — тогда обязанность критики изменяется. Вопрос о достоинстве художественном становится уже вопросом второстепенным; даже вопрос о таланте является неглавным; но мысль, одушевлявшая поэта, получает интерес самобытный, философический; и лицо его становится идеею, и его создания становятся прозрачными, так что мы не столько смотрим на них, сколько сквозь них, как сквозь открытое окно; стараемся рассмотреть самую внутренность нового храма и в нем божество, его освящающее.

Но эта душа изящных созданий — душа нежная, музыкальная, которая трепещет в звуках и дышит в красках, — неуловима для разума. Понять ее может только другая душа, ею проникнутая. Вот почему критика произведений образцовых должна быть не столько судом, сколько простым свидетельством, ибо зависит от личности и потому может быть произвольною и основана на сочувствии и потому должна быть пристрастною. Что же делать критикам систематическим, которые хотят доказывать красоту и заставляют вас наслаждаться по правилам, указывая на то, что хорошо, и на то, что дурно? Им в утешение остаются произведения обыкновенные, для которых есть законы положительные, ясные, не подлежащие произвольному толкованию, — и надобно признаться, что это утешение огромное, ибо в литературе каждого народа встречаете вы немногих поэтов–двигателей, тогда как все другие только следуют данному ими направлению, подлежа критике одним искусством исполнения, но не душою создания. Несколько светильников, окруженных тысячью разбитых зеркальных кусков, где тысячу раз повторяется одно и то же, — вот образ литературы самых просвещенных народов. Сколько же приятных занятий для того, кто захочет исчислять все углы отражений света на этих зеркальных обломках!

Стараясь разрешить вопрос о том, что составляет характер поэзии Языкова, мне особенно необходимо сочувствие моих читателей, ибо оно одно может служить оправданием для мыслей, основанных единственно на внушениях сердца и частию даже на его догадках. Мне кажется, — и я повторяю, что мое мнение происходит из одного индивидуального впечатления, — мне кажется, что средоточием поэзии Языкова служит то чувство, которое я не умею определить иначе, как назвав его стремлением к душевному простору. Это стремление заметно почти во всех мечтах поэта, отражается почти на всех его чувствах, и может быть даже, что из него могут быть выведены все особенности и пристрастия его поэтических вдохновений. Если мы вникнем в то впечатление, которое производит на нас его поэзия, то увидим, что она действует на душу, как вино, им воспеваемое, как какое–то волшебное вино, от которого жизнь двоится в глазах наших: одна жизнь является нам тесною, мелкою, вседневною; другая — праздничною, поэтическою, просторною. Первая угнетает душу; вторая освобождает ее, возвышает и наполняет восторгом. И между сими двумя существованиями лежит явная, бездонная пропасть; но через эту пропасть судьба бросила несколько живых мостов, по которым душа переходит из одной жизни в другую: это любовь, это слава, дружба, вино, мысль об отечестве, мысль о поэзии и, наконец, те минуты безотчетного, разгульного веселья, когда собственные звуки сердца заглушают ему голос окружающего мира, — звуки, которыми сердце обязано собственной молодости более, чем случайному предмету, их возбудившему. Но не одна жизнь — и сама поэзия с этой точки зрения является нам вдвойне: сначала как пророчество, как сердечная догадка, потом как история, как сердечное воспоминание о лучших минутах души. В первом случае она увлекает в мир неземной; во втором — она из действительной жизни извлекает те мгновения, когда два мира прикасались друг друга, и передает сии мгновения как верное, чистое зеркало. Но и та и другая имеют одно начало, один источник, — и вот почему нам не странно в сочинениях Языкова встретить веселую застольную песнь подле святой молитвы и отблеск разгульной жизни студента подле высокого псалма. Напротив, при самых разнородных предметах лира Языкова всегда остается верною своему главному тону, так что все стихи его, вместе взятые, кажутся искрами одного огня, блестящими отрывками одной поэмы, недосказанной, разорванной, но которой целость и стройность понятны из частей. Но именно потому, что господствующий идеал Языкова есть праздник сердца, простор души и жизни, потому господствующее чувство его поэзии есть какой–то электрический восторг, и господствующий тон его стихов — какая–то звучная торжественность. Эта звучная торжественность, соединенная с мужественною силою, эта роскошь, этот блеск и раздолье, эта кипучесть и звонкость, эта пышность и великолепие языка, украшенные, проникнутые изяществом вкуса и грации, — вот отличительная прелесть и вместе особенное клеймо стиха Языкова. Но эта особенность, так резко отличающая его стих от других русских стихов, становится еще заметнее, когда мы сличаем его с поэтами иностранными. И в этом случае особенно счастлив Языков тем, что главное отличие его слова есть вместе и главное отличие русского языка. Ибо если язык итальянский может спорить с нашим в гармонии вообще, то, конечно, уступит ему в мужественной звучности, в великолепии и торжественности, и, следовательно, поэт, которого стих превосходит все русские стихи именно тем, чем язык русский превосходит другие языки, становится в этом отношении поэтом–образцом не для одной России. Не знаю, успел ли я выразить ясно мои мысли, говоря о господствующем направлении Языкова; но если я был столько счастлив, что читатели мои разделили мое мнение, то мне не нужно продолжать более. Определив характер поэзии, мы определили все, ибо в нем заключаются и ее особенные красоты и ее особенные недостатки. Теперь, судя по некоторым стихотворениям его собрания, кажется, что для поэзии его уже занялась заря новой эпохи. Вероятно, поэт, проникнув глубже в жизнь и действительность, разовьет идеал свой до большей существенности. Впрочем, если мы желаем большего развития для поэзии Языкова, то это никак не значит, чтобы мы желали ей измениться.

Главный русский спор: от западников и славянофилов до глобализма и Нового Средневековья

Теперь, услышав, как критикуют почвенников, время посмотреть на экзекуцию, которой подвергаются западники.
Западническое мировоззрение также может быть оспорено по очень разным линиям. Можно усомниться в том, что западники желают добра России и русским — это обвинение в «русофобстве «. Можно сказать, что западники мешают мировому развитию, перенося частный опыт Европы на другие культуры и страны, которые призваны сыграть иную роль в истории. Можно укорить их в непонимании того, чему, собственно, учит Европа: сказать, что западники слепо подражают частностям европейского развития, препятствуя усвоению того универсального и ценного урока, который Европа «на самом деле» дала миру. Наконец, возможна и такая позиция, что современное развитие Европы является ошибочным, ведущим в пропасть, и тогда западники выступают как агенты «мирового зла». Можно считать, что Европа всегда была такой «нехорошей «, а можно полагать, что она лишь недавно «испортилась». Тогда западничество разделяется на этапы: когда-то Европа несла добро и у нее было чему поучиться, а потом она пошла по неправильному пути и попытки учиться у нее — призыв пить из отравленного источника. Все эти позиции высказывались, и многие — на нашем форуме.
В. Межуев
Что вызывает несогласие, когда слушаешь наших западников? Связав себя с проведением радикальной экономической реформы, призванной превратить Россию в капиталистическую страну, они подняли на щит, абсолютизировали и то, что противопоказано не только традиционной России, но и самому Западу как культурному образованию. В этом их коренное расхождение с русскими западниками прошлых времен. Последние, как известно, если и завидовали Западу, то только наличию у него политической свободы и просвещения. О «просвещенной свободе» еще Пушкин писал. Не рынок и частную собственность отвергали западники, но «дух капитализма» с его «протестантской этикой» и культом частной выгоды и наживы, возведенными в ранг высшей человеческой добродетели. Мир «лавочников», европейского «мещанства» был для них не Западом даже, а изменой Запада самому себе, его культурным «грехопадением», предательством собственных идеалов свободы, равенства и братства. Отсюда и разочарование некоторых русских западников (Герцена, например) в современной им Европе, их обращение к социализму в качестве противоядия против буржуазной пошлости.
Классическому русскому западничеству противостоит сегодня его новая разновидность, объявившая капитализм высшей и конечной целью исторического развития, заветной мечтой всего человечества. Если западники первого призыва отвергали буржуазный Запад во имя спасения западной же культуры, которую они хотели сделать достоянием и России, то их нынешние потомки согласны пожертвовать и историей, и культурой России ради ее уподобления рядовой капиталистической стране. Первые западники, мечтая о свободной и просвещенной России, не умаляли ее великодержавия, ее государственного величия (защищая дело Петра, они защищали и существование Российской империи, понимая ее не как «тюрьму народов», а как способ их приобщения к западной культуре и цивилизованности), новые западники во имя вхождения в мировой рынок, похоже, согласны смириться с любой ролью, которую Запад предпишет России. Ради счастья «быть Европой» они согласны стать какой угодно ее малой частью. Чем-то они напоминают незабвенного лакея Яшу из «Вишневого сада». Побывав однажды в Париже со своей барыней, он вернулся домой, преисполненный величайшего презрения к собственной стране: «…страна необразованная, народ безнравственный, притом скука, на кухне кормят безобразно…». И потому: «Любовь Андреевна! …Если поедете в Париж, то возьмите меня с собой.. Здесь оставаться положительно невозможно». От такого западничества разит передней, лакейской. Оно лишено чувства собственного достоинства и продиктовано всего лишь завистью к чужому достатку.
Откуда взялся это новый тип западника, открыто ликующего по поводу развала собственного государства и слагающего гимны потребительскому раю? Искать его родословную в просвещенных западниках XIX века вряд ли правильно. Последние руки не подали бы нынешнему западнику. У старых западников сознание отсталости России от Запада не переходило в сознание ее неполноценности. Россия была для них в чем-то отсталой страной, но более любимой, чем любая другая. И только сейчас отсталость стала отождествляться с чувством ущербности, ограниченности, чуть ли не врожденного уродства собственной страны, с неприязнью ко всему отечественному. Такое западничество можно назвать плебейским и холопским. Бердяев был прав, усматривая в нем наиболее яркое проявление нашей азиатчины. Стоит ли удивляться, что западник новой формации порождает в качестве ответной реакции на себя рост ксенофобии и консервативного национализма, обостренное чувство вражды и подозрительности ко всему, что исходит от Запада. Не Запад провоцирует это чувство, а «неистовые ревнители» Запада в нашей стране (Клуб Дискурс: Социум, 2001).
В. Ильин. 2000. Российская цивилизация
Уместно напомнить, что лобовая вестернизация России, по различным оценкам предпринимавшаяся за 300 последних лет 14 раз, неизменно влекла сильнейшую дестабилизацию общества.
Ильин высказывает это как упрек позиции «вестерна», как он эту позицию именует. С его точки зрения, это не естественное течение процесса, а свидетельство ошибочности самой стратегии.
Можно попробовать резюмировать эту критику в немногих пунктах. Первый — непродуманность в проведении реформ, заимствования без полного осмысления ситуации, недостаточное внимание к выбору подходящих средств и способствующих обстоятельств. Второй: распространение в России чуждой ей культуры, причем более низкой, чем та, которая имеется.
Этот последний пункт на деле говорит о нескольких различных смыслах. Культура Европы, которая проникает в Россию, может рассматриваться как чуждая и потому вредная нашему развитию — независимо от собственных качеств данной европейской культуры и степени ее развития. Далее, культура современной Европы может трактоваться как низкая, упадническая, которая вредит России не чуждостью своей, а дегенеративностью. Возможны и иные варианты: можно говорить, что европейская культура одновременно и чуждая, и низкая; можно сказать, что она слишком высокая и не поддается заимствованию; можно говорить, что в Европе сменилось несколько культур, которые весьма разнохарактерны, так что одни из них — низкие, иные — чуждые, какие-то — высокие и т. д. Все эти точки зрения с разной отчетливостью всплывают в беседах, однако последовательного разграничения претензий, которые предъявляются к европейской культуре, обычно не проводится.
В.О. Ключевский.
Закон жизни отсталых государств среди опередивших: нужда реформ созревает раньше, чем народ созревает для реформы.
Есть и другие обвинения. К перечисленным пунктам добавляется теория мирового заговора, направленного на разрушение России. Смысл этой теории в том, что русское государство обладает совсем особой и очень большой силой, оно реально препятствует развитию мира в определенном направлении и сторонники упомянутого направления стремятся убрать препятствие развитию мира. Эта концепция может быть иллюстрирована образом России как грозного бастиона, загораживающего человечеству одну из дорог — ту, что ведет к пропасти. Характерно, что в этой концепции довольно туманно указывается, какой дорогой надлежит двигаться человечеству, а основной упор делается именно на препятствование чужому движению и описание ужасов, которые ждут человечество, если Россия уступит и пустит неразумное на неправильный путь.
М. Назаров
И чем больше человечество входит в предапокалипсическую эпоху, тем очевиднее развитие «тайны беззакония» становится для православного человека — в этой небывалой ранее поляризации и состоит основное отличие нынешнего противостояния западников и почвенников от условий XIX века. Это все откровеннее проявляется и в антирусской политике Запада в XX веке, издавна направленной на разрушение альтернативной русской цивилизации, мешавшей планам глобальной апостасии мировой финансовой «закулисы». …
События 1990-х годов наглядно показали даже некоторым прозревшим западникам (и заставили их протестовать, как А. Синявского и др.), что если необходимый отрицательный аспект «свободы от» (рабства) не дополняется положительным аспектом «свободы для» (служения Истине), свобода становится разрушительной.
С нашей точки зрения, в этом главный порок нашего западничества: даже в лучших своих представителях оно способно лишь бороться «против чего», но не «за что». А поскольку в мире не бывает нравственного вакуума, — все, что не служит Богу, в той или иной мере служит его противнику, издавна соблазняющему людей на построение утопии собственного совершенного «рая» на несовершенной земле… (Клуб Дискурс: Социум, 2001).
Г. Померанц. 1994. Выбор XXI века
Никто не заставлял Ленина перейти от социал-демократии к большевизму. Никто не заставлял Гитлера уничтожать целые народы. И никто не заставляет сербов, хорватов и мусульман убивать друг друга. Их самих охватило безумие. Исторический процесс, начавшийся на Западе, провоцирует — перейдя на Восток — большевизм, нацизм и т. д. Но прямой вины Запада здесь нет. /…/ Ответственность лежит на тех, кто сделал выбор.
Логика этой концепции ведет к тому, что западники, обычно обвиняемые в бурной, но непродуманной деятельности, так сказать выполняющие роль «безумных строителей», становятся чистыми разрушителями, не имеющими позитивного смысла. Здесь говорится об ошибках трансляции, о том, что то, что на Западе имеет определенный смысл, при бездумном переносе в Россию и значительном тиражировании становится прямо вредным для страны.
Далее Назаров развивает уже знакомый нам аргумент о продвижении низшей культуры.
М. Назаров
Более же всего православные почвенники обеспокоены сейчас тем, что в западных демократиях, особенно в США, все заметнее целенаправленное использование свободы «мировой закулисой» как свободы греха для варваризации населения — поскольку расчеловеченными эгоистичными индивидуумами проще управлять посредством единого финансового механизма, который на место абсолютных духовных ценностей ставит абсолютные денежно-материальные. При этом пресловутые «права человека» трактуются скорее как права и потребности животного, а не существа, созданного по образу и подобию Божию. Генная инженерия все более неприкрыто обращается с человеком как с животным продуктом /…/
В отношении к идеалам, мне кажется, выявляется очень характерная черта в разных установках западников и почвенников: западники готовы потакать человечеству в его греховном состоянии и подлаживать формы государственного устройства под эту греховность как норму; почвенники же стремятся несмотря ни на что подтягивать свой народ из греховного состояния к должному высокому идеалу, руководствуясь служением Богу и его абсолютными критериями. Почвенники не отказываются от своего идеала, независимо от того, насколько этот идеал осуществим в данное время, поскольку нельзя отказываться от служения Истине.

/…/ К сожалению, современное западничество не видит опасности Нового Мирового Порядка и считает его неизбежным «прогрессом»— поскольку не желает рассматривать его в православном историо-софском масштабе (Клуб Дискурс: Социум, 2001).
По сути, об этой же низшей культуре — или, если угодно, о противопоставлении цивилизации и культуры — говорит и М. Соколов.
М.Соколов
Сладостно и приятно следовать заветам либералов-западников, покуда они сводятся к удобоисполнимым и очевидным в своей правоте рекомендациям типа тех, что негоже мочиться в лифте (хищничать, лжесвидетельствовать, злоупотреблять доверием, бить жидов, спасая Россию etc.). Трудности начинаются, когда столь же безоговорочно надобно признать святость гуманитарных бомбардировок, политкорректное, методических действий по уничтожению Македонии, когда надобно преклоняться перед любым бандитом и безобразником, именующим себя представителем угнетенных меньшинств, а равно борцом за свободу etc. /…/ Иначе говоря, спор может быть плодотворен, когда они станут разбирать, что есть субстанция Запада (т. е. некоторые превосходные принципы), а что — акциденция (непосредственно данные нам в ощущениях образы западного быта). Договорившись о том, что они в многообразной картине Запада готовы считать сущностью, а что — явлением, они с большим успехом могли бы прояснить и свое отношение к России (Клуб Дискурс: Социум, 2001).
И. Клямкин
Очень легко спорить с теми, кто зовет присоединяться к западной цивилизации «любой ценой». Наверное, такие люди есть. Но ограничиваться отмежеванием от них — значит совсем уж упростить свою интеллектуальную задачу (Клуб Дискурс: Социум, 2001).
Итак, мы встретились с некоторым числом критических позиций, по которым обычно «оказываются виноваты» западники. Что говорили прежние критики западничества? Могут ли они что-нибудь добавить к этой критике?
Прежде всего, «старые западники», как и их современные противники, остерегают от «европейничанья» и слепого подражания Европе. Впрочем, этими самыми остережениями признавалось, что такое «слепое подражание» имеет место.
В.Г. Белинский. 1847. Взгляд на русскую литературу 1846 года
Теперь Европу занимают новые великие вопросы. Интересоваться ими, следить за ними можно и должно, ибо ничто человеческое не должно быть чуждо нам, если мы хотим быть людьми. Но в то же время для нас было бы вовсе бесплодно принимать эти вопросы как наши собственные. В них нашего только то, что применимо к нашему положению; все остальное чуждо нам, и мы стали бы играть роль донкихотов, горячась из него. Этим мы заслужили бы скорее насмешки европейцев, нежели их уважение. У себя, в себе, вокруг себя, вот где должны мы искать и вопросов и их решения.
По сути, о том же слепом заимствовании и чрезмерной отвлеченности — как от русской, так и от европейской действительности — говорили 70 лет спустя.
В.Н. Муравьев. 1918. Рев племени
Русское интеллигентское миросозерцание, в том виде, в каком оно существовало в XIX веке, очень определенно. В него вошла совокупность идей, отражавших все главные течения европейской мысли. Но отличительная черта всего этого миросозерцания заключалась в том, что идеи эти усвоены были со свойственным русской душе максимализмом. Они доводились без колебаний до конца. Из них сделаны были бесстрашно все последние, самые суровые и нелепые выводы. Русские интеллигенты остались русскими людьми, искали в европейских откровениях последнюю религиозную правду.
Русское интеллигентское миросозерцание есть доведенное до конца отвлеченное построение жизни. /…/ Интеллигентская мысль есть мысль о человеке, о мире, о государстве вообще, а не об этом человеке, об этом мире, об этом государстве.
Революция произошла тогда, когда народ пошел за интеллигенцией. Конечно, народ /…/ должен был куда-то идти. /…/ Но путь, по которому пошел народ, был указан ему интеллигенцией. И в том, что революция приняла такой вид, виновны не одни большевики, но вся интеллигенция, их подготовившая и вдохновившая.
С.Н. Трубецкой. 1926. Евразийство. Опыт систематического изложения
Разумно ли России снова заимствовать у Европы ее специфические формы, уже в Европе подвергаемые сомнению и, таким образом, прививать себе трупный яд, если в самой России уже возникли новые и органические формы государственности? Мы думаем, что проблема народности государства в общем и целом разрешается современной Россией органически и удачно, как опосредованная демократия. Задача заключается в том, чтобы развить и окончательно оформить наметившееся, освободив его от искажений, вызванных коммунистической идеологией и коммунистической политикой.
Эти замечания указывают на тот пункт, который мы обозначили как «непродуманность» позиции западников. Замечательно современно звучат слова Герцена:
А.И. Герцен. 1850. Письма из Франции и Италии
Они обратились тоже к политической экономии. Но какой ответ, какое наставление могли найти они в науке, последовательно говорившей неимущему «не женись, не имей детей, поезжай в Америку, работай 12, 14 часов в сутки, или ты умрешь с голоду!». К этим советам человеколюбивая наука прибавляла поэтическую сентенцию, что не все приглашены природой на пир жизни, и злую иронию, что вольному воля, что нищий пользуется теми же гражданскими правами, как Ротшильд.
Ниже приводятся высказывания, в которых отмечается уже знакомый нам аспект понижения культурного уровня в результате контакта с западной цивилизацией. Заметим, что не только направления критической мысли почти не изменились за истекший век, но и реальность — по крайней мере, в некоторых отношениях — осталась прежней.
С.Л. Франк. 1918. De profundis
Если мы в эпоху революции присутствовали при ужасающем упадке уровня общественного мнения, при головокружительной быстроте падения всего лучшего и возвышения всего худшего, то внимательный наблюдатель увидит в этом вихре лишь последний, стремительный и узкий круг того духовного водоворота, который уже давно захватил нас. В течение едва ли не всего XIX века в общественном мнении укреплялось не лучшее и творческое, а скорее худшее, наиболее грубое, примитивное и разрушающее из умственных течений. Наши славянофилы были, конечно, духовно глубже и плодотворнее вытеснивших их западников, как западники 40-х годов — более значительны, культурны и духовно богаты, чем радикалы 60-х годов. Великие русские прозорливцы, как Пушкин, Тютчев, Достоевский, К. Леонтьев, Вл. Соловьев, задыхались в атмосфере окружающего их пошлого и плоского общественного мнения. Из западных влияний в России наибольший успех имели всегда более плоские и притом именно отрицательные и разрушительные течения.
Правда, мысль Франка несколько отличается от того, что утверждает М. Назаров. Франк не говорит, что культура Европы низка по сравнению с культурой России и потому оказывает на нее тлетворное влияние. Он утверждает, что Россия по какой-то причине заимствует низший пласт культуры Европы. Почему это происходит? Может быть, сказывается легкость такого заимствования? Или то, что низшие слои разных культур наиболее подобны? Или структура общественного сознания была такой, что все в большей степени чувствовала близкими себе именно идеи этого слоя? Или этот низкий слой культуры заимствуется всегда, и весь вопрос в том, есть ли у культуры-реципиента набор противоядий от этой необходимой подкладки всякого заимствования?
Мы обратились к высказываниям западников начала XX века.
С.Л. Франк вместе с П.Б. Струве противостояли тогдашним почвенникам. К западникам примыкал и П.И. Новгородцев, ученик знаменитого Чичерина. И вот каким образом эти западники оценивают западное влияние.
П.И. Новгородцев. 1926. Восстановление святынь
Если всякая революция в стихийном своем течении превращается в диссолюцию, в разложение государства и народа, то обратный процесс восстановления и возрождения начинается с собирания народной силы воедино. /…/ Тогда-то вырастает то национальное чувство, то сознание общей связи, вне которого нет для государства спасения.
Казалось единственно правильным и прогрессивным, чтобы в политических партиях люди соединялись отвлеченными узами либерализма и гуманизма, началами равенства и свободы, принципами демократии и правового государства. И не приходило в голову, что, помимо таких отвлеченных принципов, все, живущие в России, выросшие в колыбели русской культуры и под сенью русского государства, и могут, и должны объединяться и еще одним высшим началом, прочнее всего связывающим, а именно — преданностью русской культуре и русскому народу.
Для возрождения России нужно другое знамя — «восстановления святынь»,— и прежде всего восстановления святыни народной души, которая связывает настоящее с прошлым, живущие поколения с давно отошедшими и весь народ с Богом, как жребий, возложенный на народ, как талант, данный Богом народу.
Люди, не желающие помнить родства и стыдящиеся своего исторического прошлого, никогда не поймут, что такое национальное чувство и что такое любовь к родине. /…/ Они хотели перекрасить свою страну в цвета и краски единоспасающей человеческой цивилизации и не ощущают глубинных ее основ.
…Демократия /…/ является системой самых широких допущений и на все стороны открытых
дорог. В этом признается великое преимущество демократии, но в этом нельзя не видеть и ее роковой опасности. Становясь системой духовного релятивизма и индифферентизма, она лишается всяких абсолютных основ /…/. Жить в современном демократическом государстве, это значит жить в атмосфере относительного, дышать воздухом критики и сомнения. И неудивительно, если при отсутствии абсолютных духовных основ все сводится к борьбе сил, к борьбе большинства и меньшинства. /…/ Качественные определения уступают место количественным. Борьба и столкновение сил — вот что становится решающим моментом. Понятно, что это путь к анархии, хаосу и «леденящему морозу». Самое страшное и роковое в этом процессе — опустошение человеческой души.
Нужно, чтобы все поняли, что не механические какие-либо выборы и не какие-либо внешние формы власти выведут наш народ из величайшей бездны его падения, а лишь новый поворот общего сознания. Дело не в том, чтобы власть была устроена непременно на каких-то самых передовых началах, а в том, чтобы эта власть взирала на свою задачу как на дело Божие и чтобы народ принимал ее как благословенную Богом на подвиг государственного служения.
Итог этим рассуждениям можно подвести, обратившись к мнению Вл. Соловьева. Он обращает внимание на несообразность идейных конструктов, получающихся в результате беспорядочных заимствований.
Вл. Соловьев. 1896. Византинизм и Россия
Этим же недостатком сознательности в русском обществе объясняются еще особые странности в нашей новейшей истории. С одной стороны, люди, требовавшие нравственного перерождения и самоотверженных подвигов на благо народное, связывали эти требования с такими учениями, которыми упраздняется самое понятие о нравственности: «ничего не существует, кроме вещества и силы, человек есть только разновидность обезьяны, а потому мы должны думать только о благе народа и полагать душу свою за меньших братьев». С другой стороны, люди, исповедовавшие и даже с особым усердием христианские начала, вместе с тем проповедовали самую дикую антихристианскую политику насилия и истребления.
В прагматической и сциентистской этике не отыскать основ высокой нравственности. Высокая нравственность не выдерживает критики, проводимой с точки зрения эмпирических наук. Устроение согласия между революционными социальными идеями и гарантиями нормального функционирования общества в период реформ — трудная задача, которая не только не была решена, но и не была поставлена в период интенсивных заимствований.
Почти через век чеканит свою формулу ошибок западничества и славянофильства Померанц.
Г.С. Померанц. 1972-1991. Долгая дорога истории
Там, где есть почвенничество, всегда возможен взрыв погромной активности. Почвенничество нельзя примитивно интерпретировать как идеологию погрома, но нельзя закрывать глаза на то, что погром — одно из возможных следствий почвенного романтизма, так же как террор — одно из возможных следствий Просвещения. /…/ Что касается цивилизации, то она не мешает ни террору, ни погрому.
Из этих взаимных упреков становится ясно, насколько схожими являются позиции противоборствующих сторон. Один из основных упреков в адрес противника — в непродуманности основ собственной позиции. Отсюда и требование «баланса» мировоззрений: каждое имеет «слепые пятна», которые должен разъяснить ему соперник. Однако есть и асимметрия упреков, которую резюмирует формула Померанца. Западники более подвержены грехам разума (недомыслие) и атрофии чувства (безжалостность, равнодушие). Почвенники должны более бояться грехов чувства (национальный эгоизм, фанатизм) и атрофии разума (непроработанность собственной позиции). Из такого расклада с непосредственностью вытекает тот факт, что большинство участников форума испытывали явные затруднения при отнесении себя к одному из мировоззрений. Грехи той и другой стороны за 200 лет стали очевидны, давно необходим синтез позиций — соединение социальной энергии и разума западников со стратегическими чувствами почвенников. Синтез этот ожидается давно, и почти каждый из участников сегодняшнего диалога считает себя к нему причастным, но на деле синтез достигается лишь в критике: многие авторы способны ругать тех и других, западников и почвенников; мало кто может похвастаться выполнением работы обоих станов.
Вперёд>>

Западники, славянофилы и другие: споры о пути России

Лекция 2 из 8

Похожа ли Россия на Европу, и если нет, то хорошо это или плохо

Автор Андрей Зорин

31 декабря 1999 года, в последний день века и тысячелетия  По григорианскому летоисчислению XXI век и третье тысячелетие начинаются 1 января 2001 года. Но Ельцин в своем обращении имен­но так определил эту дату: «Осталось совсем немного времени до магической даты в нашей истории. Наступает 2000 год. Новый век, новое тысячелетие»., первый прези­дент России Борис Николаевич Ельцин неожиданно объявил о своей отставке. В своем последнем обращении к гражданам России он, в частности, сказал:

«…прошу прощения за то, что не оправдал некоторых надежд тех людей, кото­рые верили, что мы одним рывком, одним махом, одним знаком сможем пере­прыгнуть из серого, застойного, тоталитарного прошлого в светлое, богатое, цивилизованное будущее. Я сам в это верил. Каза­лось, одним рывком — и всё одолеем. Одним рывком не получилось. В чем-то я оказался слишком наив­ным».

Понятно, что образ будущего, о котором говорил в своем обращении первый президент, был связан с распространенным в России конца XX века стремлени­ем войти в сообщество западных держав. И все же в своем выступлении — а воз­можно, и в своих политических расчетах — Ельцин (по всей видимости, бессознательно) воспроизвел один из самых фундаментальных мифов русской культуры, согласно которому свой путь в будущее Россия должна пройти «од­ним рывком, одним махом, одним знаком». Судя по масштабам наступившего разочарования, надежды президента разделяла и значительная, если не подав­ляющая часть его соотечественников. Особенно любопытны слова «одним знаком», прозвучавшие в первой трансляции обращения и вырезанные из по­следующих. Возможно, Ельцин просто оговорился, и все же представляется, что эти слова в любом случае показательны. Прыжок из «тоталитарного прош­лого» в «цивилизованное будущее» определяется символическим актом смены идеологических ориентиров.

Проблема положения и статуса России по отношению к Западу неизменно бес­покоила элиту русского общества со времени Петровских реформ, однако пер­воначальная трактовка этой проблемы была относительно спокойной. Предпо­лагалось, что Россия существенно отстает от Запада, но, будучи «молодой страной», она может рассчитывать на историю как на союзника и стремитель­но сокращает накопившийся разрыв. Над рабским подражанием западной моде и обыкновениям было принято смеяться, но сама по себе необходимость учи­ться у более передовых государств выглядела очевидной. Только после Напо­леоновских войн, когда пути Российского государства и русского образованно­го общества начали стремительно расходиться, этот оптимистический и в це­лом общепринятый подход уступает место набору различных и конфликтных идео­логий. Первое десятилетие николаевского царствования — время между, услов­но говоря, восстанием декабристов и смертью Пушкина — стало эпохой начала не прекратившейся до сих пор дискуссии об «особом пути России», ее «истори­че­ской судьбе», «месте в мире», «уникальной духовности» и сравни­тельных достоинствах и недостатках ее «отсталости» по сравнению с Западом.

Принято считать, что эта дискуссия была начата публикацией «Первого фило­софического письма» Петра Чаадаева в 1836 году. Согласно Чаадаеву, Россия из-за ошибочного выбора восточного христианства в качестве государственной религии оказалась отрезана и от католического Запада, и от исламского Восто­ка и не сумела стать органической частью ни одной из великих мировых циви­лизаций:

«Народы — в такой же мере существа нравственные, как и отдельные личности. Их воспитывают века, как отдельных людей воспитывают годы. Но мы, можно сказать некоторым образом, — народ исключи­тельный. Мы принадлежим к числу тех наций, которые как бы не вхо­дят в состав человечества, а существу­ют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок. Наставление, которое мы призваны преподать, конечно, не будет потеряно; но кто может сказать, когда мы обретем себя среди человечества и сколько бед суждено нам испы­тать, прежде чем исполнится наше предназначение?»

Чаадаев настаивал на том, что ни у народа, ни у государства в России вообще не было истории, в то время как Запад даже после Реформации и Французской революции обладает духовным единством, основанным на католицизме:

«…Стоя между двумя главными частями мира, Востоком и Западом, упираясь одним локтем в Китай, другим в Германию, мы должны бы­ли бы соединить в себе оба великих начала духовной природы: вообра­жение и рассудок, и со­вме­щать в нашей цивилизации историю всего земного шара. Но не такова роль, определенная нам провидением. <…> Исторический опыт для нас не существу­ет; поколения и века про­текли без пользы для нас. Глядя на нас, можно было бы сказать, что общий закон человечества отменен по отношению к нам. Одинокие в мире, мы ничего не дали миру, ничему не научили его; мы не вне­сли ни одной идеи в массу идей человеческих, ничем не содействовали про­грес­су человеческого разума, и все, что нам досталось от этого прогрес­са, мы исказили».

Сугубая серьезность, с которой власть и общество восприняли это эксцентри­ческое сочинение, находилась в явном и очевидном противоречии с его вызы­вающе провокационным характером, который можно отчасти объяснить тем, что письмо было написано в 1829 году (за семь лет до публикации) на француз­ском языке и первоначально предназначалось узкому кругу знакомых автора, способных читать между строк и понимать не только прямой смысл высказы­ва­ния, но и все намерения и цели автора. В русском переводе на страницах под­цензурного журнала этот странный и исполненный кричащих противоре­чий документ превратился в манифест.

Провокация Чаадаева удалась сверх всяких чаяний: во-первых, автора официа­льно объявили сумасшедшим и запретили ему не только печататься, но и пи­сать, и, главное, чаадаевское письмо стимулировало беспрецедентный всплеск рефлексии о пути России и ее исторической уникальности. Публикация письма совпала по времени с распространением новой официальной идеологии Рос­сий­ской империи — «Православие, самодержавие, народность», сформулиро­ван­ной министром народного просвещения Сергеем Уваровым. По Уварову, именно «народность», заключавшаяся в исповедании догм господ­ствующей церкви и приверженности принципам существующего политическо­го порядка, спасла Россию от деградации, которую переживал современный Запад.

Эти две исходно конфликтные доктрины были дополнены идеологиями славя­нофильства и западничества, окончательно оформившимися в ходе салонных дискуссий вокруг чаадаевского письма, выразительно описанных в «Былом и думах» Герцена. С точки зрения западников, только завершив процесс вестер­низации, Россия могла надеяться успешно конкурировать с европейскими сосе­дями не только в военном, но и в политическом, экономическом и культурном отношении. Напротив того, славянофилы верили в «особый путь» России, осно­­ванный на ее допетровском наследии, православной духовности и общин­ном духе.

Таким образом, спектр идеологических позиций по поводу миссии России и ее места в мире может быть систематизирован на основании ответов, кото­рые дава­ли приверженцы той или иной идеологии на два базовых вопроса: 1) Срав­нима ли в принципе Россия с Западом, или у нее есть свой особый путь разви­тия и уникальная миссия? 2) Уступают ли российские традиции и обычаи запад­ным или превосходят их?

Если Уваров и официальные пропагандисты считали возможным сравнивать Европу и Россию в пользу России, а западники в пользу Запада, то Чаадаев и славянофилы, напротив того, полагали, что Россия движется по совершенно особому пути, но для Чаадаева особый путь России был историческим заблуж­дением и трагедией, а для славянофилов, напротив, свидетельством ее нрав­ственного превосходства.

Само собой разумеется, режим развернувшейся дискуссии был «асимметрич­ным». Приверженцы официальной идеологии не только имели в своем рас­поряжении все каналы для ее распространения, но и обладали возможностью контролировать выражение иных позиций через цензуру и прямые полицей­ские репрессии. Их оппонентам приходилось довольствоваться беседами в закрытых салонах и кружках, рукописями, а также намеками и ал­люзиями в сочи­нениях, предназначенных для публикации. Решающая роль здесь при­надлежала литературе и ее критическим интерпретациям.

В течение двух столетий основополагающие произведения русской литературы были закреплены в сознании поколений благодаря школьной программе. Прак­тика школьного преподавания родной словесности также возникла в 1830-е годы и была тесно связана с возникающим культом поэзии как воплощением национального духа. Идея народности, выдвинутая романтизмом на первый план, поставила канон литературной классики в центр русской культуры, а сам этот канон обеспечил породившей его идеологической модели столь завидное долголетие.

Именно литературные критики становятся главными фигурами в первой пуб­личной полемике о миссии и исторической судьбе России, развернувшейся вокруг «Мертвых душ» (1842). Приверженцы разных идеологических доктрин поторопились зачислить писателя в свои сторонники. Западники во главе с Белинским настаивали на том, что гоголевское творение представляет собой сви­репое обличение российских порядков; славянофильская критика видела в поэме безудержный апофеоз России. Как это всегда бывает с великими кни­гами, поэма Гоголя давала основание для различных и даже противоположных про­чте­ний, однако это специфическое сочетание проклятия и прославления по­рою озадачивало самых внимательных читателей. В знаменитом рассказе Василия Шукшина «Забуксовал» совхозный механик Роман Звягин, слушая, как его сын учит наизусть финал первой части поэмы, неожиданно поражается тому, что прославленная птица-тройка везет мошенника Чичикова:

Школьный учитель сына оказывается не в состоянии развеять недоумение Звягина и сам задумывается над его вопросом, с которым он ни разу не сталки­вался за тридцать лет своей педагогической практики. Между тем шукшинский механик попал в самый нерв того понимания России, которое развернул в своей поэме Гоголь. Ослепительный прорыв к будущему величию был уготован стра­не «мертвых душ» не столько несмотря на ее нынешнюю греховность, сколько именно благодаря ей.

Петровская революция поставила между различными сословиями российского общества почти непроходимый культурный барьер. С 1830-х годов образован­ные русские люди начинают мучительно вглядываться в громадную и угро­жа­ю­­щую крестьянскую массу, силясь понять, не в ней ли сокрыта волнующая их загадка русской народности. Разъезжая от одного провинциального поме­щи­ка к другому и скупая мертвые души для задуманной аферы, Чичиков вме­сте с ав­тором размышляет то о безграничной силе, таящейся в русском кресть­янине, то о несравненной меткости русского слова. Полет птицы-тройки в кон­це первой части поэмы обещал грядущее преображение Российской империи в идеальную общину, а ее обитателей — в достойных граждан земного эдема. Гоголь намеревался в деталях изобразить это превращение во второй и третьей частях. Исследователи давно установили, что план поэмы был ориентирован на композицию «Божественной комедии» Данте. Итальянский поэт, однако, отправил своего литературного альтер эго путешествовать по всему загробному миру, но никогда не представлял себе, что ад может в результате мистической трансформации преобразиться в рай.

Окончательного воплощения замыслы Гоголя не получили. Из-за недовольства собой и сдержанной реакции первых слушателей писатель дважды сжигал вто­рую часть поэмы и умер, так и не приступив к написанию третьей. В любом случае современная ему критика, занятая текущими проблемами и журналь­ными баталиями, едва ли была бы в состоянии оценить этот грандиозный замы­сел. И все же в своем видении прошлого, настоящего и будущего России Гоголь был не одинок. Во всяком случае, предложенная Гоголем модель рус­ской ис­клю­чительности сохранила свое значение до сегодняшнего дня поверх любых идеологических барьеров и водоразделов.

Интереснее всего то, что примерно в том же направлении развивалась и мысль Чаадаева. В конце 1835 года, то есть совсем незадолго до публикации «Первого философического письма», он писал из Москвы в Париж Александру Ивано­вичу Тургеневу:

«…Россия, если только она уразумеет свое призвание, должна принять на себя инициативу проведения всех великодушных мыслей, ибо она не имеет привя­занностей, страстей, идей и интересов Европы. <…> …Провидение создало нас слишком великими, чтоб быть эгоистами… оно поставило нас вне интересов национальностей и поручило нам инте­ресы человечества… все наши мысли в жизни, науке, искусстве должны отправляться от этого и к этому приходить… в этом наше будущее, в этом наш прогресс… мы представляем огромную непо­средственность без тесной связи с прошлым мира, без какого-либо безуслов­ного со­от­но­шения к его настоящему… в этом наша действи­тельная логическая данность… если мы не поймем и не признаем этих наших основ, весь наш по­следующий прогресс во веки будет лишь аномалией, анахрониз­мом, бессмыс­ли­цей».

Всемирно-историческое предназначение России для Чаадаева не подлежит сомнению, но исполнить его она будет способна, только если осознает ущерб­ность своего нынешнего состояния «вне связи» с прошлым и настоящим чело­вечества. Именно такому осознанию должна была содействовать публикация «Философического письма».

В 1837 году, через год после роковых для него событий, Чаадаев написал «Апологию сумасшедшего», где перешел от негативной оценки особого пути России к позитивной. При этом в «Апологии» Чаадаев не стал отказываться от своих прежних критических суждений о России. Спору со своими прежними заблуж­дениями он предпочел утверждение, что дальнейшие размышления над вол­но­вавшим его предметом привели его к выводу, что будущее России более прекрасно, чем это можно себе вообразить:

«Я полагаю, что мы пришли после других для того, чтобы делать лучше их, чтобы не впадать в их ошибки, в их заблуждения и суеверия. <…> …У меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социа­льного порядка, завершить большую часть идей, возник­ших в старых общест­вах, ответить на важнейшие вопросы, какие зани­мают человечество. Я часто говорил и охотно повторяю: мы, так ска­­зать, самой природой вещей предназ­начены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые ведутся перед великими три­буналами человеческого духа и человеческого общества».

Стоит заметить, что в финале «Апологии сумасшедшего» содержится резкая критика Гоголя. Чаадаев сравнил всеобщее осуждение его письма с востор­женным приемом, оказанным монархом и обществом «Ревизору» — комедии, в кото­рой пороки российского общества оказались подвержены столь же уничто­жаю­щей критике. Вероятно, Чаадаев видел в Гоголе своего основного и более удач­ливого соперника в дискуссии об исторической судьбе России и ее гряду­щем назначении. Впрочем, ни зарождавшемуся российскому обще­ству 1830-х годов, ни, вероятно, властям не довелось узнать об этом повороте мысли Чаада­­ева. «Апология» не внесла в его статус никаких изменений, она осталась неопубли­ко­ванной, и запрет с имени автора так и не был снят.

Таким образом, в конце 1830-х — начале 1840-х годов Чаадаев и Гоголь незави­симо друг от друга сформулировали фундаментальную идею, согласно которой главное преимущество России состояло в ее отсталости, и предсказали своей стране трансформационный прорыв, который однажды поможет ей возглавить всемирное содружество держав. Эта интеллектуальная конфигурация имела глубинные религиозные корни. Вполне в духе романтической идеи народности, видевшей в нации одну коллективную личность, Чаадаев и Гоголь применили евангельскую мысль о том, что последним суждено стать первыми, не к отде­ль­ному человеку, но к народу как органическому целому. В русской религиоз­ной практике эта мысль носила особенно радикальный характер.

В последних работах выдающегося исследователя русской культуры Виктора Марковича Живова подчеркнуто резкое отличие русской и, шире, восточно­христианской сотериологии, то есть учения о спасении, от представлений, распро­страненных в западном христианстве. Если в католичестве было при­нято тща­тельно подсчитывать и взвешивать совершенные человеком грехи и по воз­мож­­ности искупать их покаянием, молитвой, исполнением наложен­ных епи­ти­мий, добрыми делами и пр., то в православной традиции такого рода бух­гал­терский учет совершенного добра и зла оказывается более или менее бес­смыс­ленным. Перед лицом Божьего промысла любые надежды заслужить спасение собственными силами представляют собой наивную самонадеян­ность, если не грех гордыни, а уповать можно только на безграничность Гос­под­него мило­сердия и святых заступников. Как писал Живов, православный человек возла­гал свои надежды не на систематические усилия, позволяющие искупить совершенные грехи и в какой-то мере уберечься от несовершенных, но на еди­ничный акт покаяния, мистическое преображение, которому суждено случить­ся перед смертью.

Эта идея оказалась необычайно привлекательна для мыслителей, писателей и политиков, во всех остальных отношениях совершенно несхожих друг с дру­гом и даже занимавших противоположные позиции. Большинство из них ожи­дали, что такой трансформационный прорыв совершится в самом ближайшем будущем, и рассчитывали стать его свидетелями. Представления о природе и характере такого прорыва могли быть совершенно противоположными, но почти все были согласны с тем, что он, во-первых, возможен, а во-вторых, желателен, и были заворожены его величием и размахом.

В 1854 году во время Крымской войны, окончившейся для России унизитель­ным поражением, из-под пера одного из главных идеологов славянофильства Алексея Хомякова вышло страстное обличение собственной страны, на первый взгляд плохо согласующееся с его патриотическими упованиями:

В судах черна неправдой черной
И игом рабства клеймена;
Безбожной лести, лжи тлетворной
И лени мёртвой и позорной,
И всякой мерзости полна!

Однако эта пылкая инвектива завершилась совершенно естественным для авто­ра выводом: «О, недостойная избранья, // Ты избрана!»

Парадоксальным образом эту позицию разделяли мыслители, находившиеся на противоположном фланге русской общественной мысли. Такой, каза­лось бы, далекий от религиозного мистицизма автор, как Чернышевский, был убеж­ден, что революционный дух русского крестьянства неизбежно принесет его стране избавление, и в финале написанного в тюремной камере романа «Что делать?» изобразил победоносную революцию, которая должна была произой­ти в России уже через два года.

Другой русский радикал, Александр Герцен, под конец жизни глубоко разоча­ровавшийся в буржуазном Западе, возлагал свои последние надежды на русс­кую крестьянскую общину, в которой он видел прообраз грядущего социали­стического общества. Во второй половине XIX века подобные воззрения отли­чали взгляды так называемых народников, но и столь убежденный критик народничества, как Ленин, полагал, что прорыв цепи капиталистических госу­дарств произойдет в слабейшем звене. Именно в силу своей отсталости Россия должна была дать толчок всемирной социалистической революции, которая преобразует отсталую аграрную страну в государство будущего. Коммунисти­че­ская идеология не была российским изобретением, но ее грандиозный успех на русской почве был во многом связан с утопическим обещанием сделать последних первыми — превратить угнетенные классы в полновластных хозяев жизни. Поколения за поколениями русских людей, их идеологов и лидеров воспроизводили логику гениальной поэмы, самый патетический фрагмент которой они, как Валерка Звягин, сын героя рассказа Шукшина, должны были заучивать наизусть в гимназиях и школах.

Чем ужаснее и беспросветнее сегодняшний день, чем сильнее и коварнее враги, тем удивительнее и нагляднее станет полет птицы-тройки.

Чем лучше западники славянофилов. И чем плохи славянофилы? Помогите срочно пожалуйста. Очень надо. 35баллов

Ответ:

Объяснение:

Общие и отличительные взгляды западников и славянофилов

Историки и философы, которые занимаются исследованием западников и славянофилов, выделяют следующие предметы для дискуссий между этими течениями:

Цивилизационный выбор. Для западников, Европа – эталон развития. Для славянофилов, Европа – пример морального падения, источник возникновения пагубных идей. Поэтому последние настаивали на особом пути развития Российского государства, которое должно иметь «славянский и православный характер».

Роль личности и государства. Для западников характерны идеи либерализма, то есть свободы личности, ее первичность перед государством. Для славянофилов главное – государство, а личность должна служить общей идеи.

Личность монарха и его статус. Среди западников было два взгляда на монарха в империи: его либо стоит убрать (республиканская форма правления), либо ограничить (конституционная и парламентская монархия). Славянофилы считали, что абсолютизм – это истинно славянская форма правления, конституция и парламент – это чуждые для славян политические инструменты. Яркий пример такого взгляда на монарха перепись населения 1897 года, где последний император Российской империи в графе «род занятий» указал «хозяин земли русской».

Крестьянство. Оба течения сходились в том, что крепостное право – это пережиток, признак отсталости России. Но славянофилы призывали ликвидировать его «сверху», то есть при участии власти и дворян, а западники призывали прислушаться к мнению самих крестьян. Кроме того, славянофилы говорили, что крестьянская община – это лучшая форма управления землей и ведения хозяйства. Для западников общину нужно распустить и создать частного фермера (что и пытался сделать П.Столыпин в 1906-1911 годах).

Свобода информации. По мнению славянофилов, цензура – нормальная вещь, если она в интересах государства. Западники выступали за свободу печати, свободное право выбора языка и т.д.

Религия. Это один из основных пунктов славянофилов, поскольку православие – это основа русского государства, «Святой Руси». Именно православные ценности должна защитить Россия, поэтому она и не должна перенимать опыт Европе, ведь он нарушит православные каноны. Отражением этих взглядов была концепция графа Уварова «православие, самодержавие, народность», которая стала основой построения России в ХІХ веке. Для западников религия не была чем-то особенным, многие даже говорили о свободе вероисповедания и отделении церкви от государства.

Повышение оригинальности

КОНТРОЛЬНАЯ РАБОТА
по Культурологии
на тему: «Славянофилы и западники
о путях развития русской культуры»
Оглавление
Введение…………………………………………………………….3
Славянофилы……………………………………………………….5
Западники……………………………………………………………8
Достоинства и недостатки в идеологиях славянофилов и западников…………………………………………………………..11
Отношение славянофилов и западников к деятельности Петра I………………………………………………………………..18
Сходства славянофильства и западничества………………………………………………………20
Заключение………………………………………………………….21
Список литературы…………………………………………………23
3
Введение
Отечественная история богата великими достижениями и именами выдающихся личностей, которые стремились внести свой вклад в развитие нашей страны. Судьба России, ее место в мировом сообществе, путь культурного развития – вот то, что волновало умы русских людей. Последнее породило множество споров самый жаркий, из которых разгорелся в 30-е годы девятнадцатого столетия. Причиной тому послужило опубликованное философское письмо Чаадаева в газете «Телескоп», в котором он писал о пустоте русской истории, об отрыве России от других народов, что, по его мнению, явилось следствием принятия на Руси православия. Письмо стало стимулом к обсуждению исторических судеб страны. Оно стало воистину крупным событием в идейной жизни России, вехой в истории русской общественно-политической мысли. Оно спровоцировало появление двух наиболее ярких течений общественной мысли ХIХ века – славянофильства и западничества (впрочем, предпосылки к этому возникли еще до публикации письма).
Славянофилы и западники – это представители двух, можно сказать, полярных друг другу, идеологий. Их взгляды, относительно пути развития русской культуры, отличались коренным образом. Так, например, славянофилы (или славянолюбы) выступали за, так сказать, самобытный путь развития русской культуры, тогда как западники были убеждены в том, что России нужно ровняться на страны Западной Европы, страны, по их мнению, более развитые во всех отношениях. Это было сильнейшее противостояние, поистине, яростная дискуссия, интерес к которой не пропал и в наше время.
Действительно, этот горячий спор двух, можно сказать, противоборствующих лагерей, и по сей день волнует умы русских людей. Западники социальные преобразования России связывали с усвоением исторических достижений стран Западной Европы, в которых видели осуществление идей закона, порядка, долга, справедливости. Славянофилы выступали за культурное и политическое единение славянских народов под руководством России и под знаменем православия. Они порицали западников за то, что те решали проблемы основ или начал русской (и вообще славянской) жизни отрицательно, усматривая особенность русской жизни в том, что в ней нет чего-то, что есть в Европе. Славянофилы эту же проблему стремились решать положительно, исследуя те особенности русской и славянской жизни, которых нет у других народов. Так какой же путь развития нашей культуры наиболее верен?
Категорично утверждать, чья идеология более верна, довольно сложно. Это, действительно очень спорный вопрос, так как и в славянофильстве и в западничестве есть как свои плюсы, так и свои минусы. Об этом и хотелось бы поразмыслить. Хотелось бы выделить все положительные и отрицательные аспекты данных идеологий.
4
Давайте более углубленно рассмотрим эти течения общественной мысли XIX века каждое по отдельности, а так же проанализируем достоинства и недостатки, различия и сходства славянофильства и западничества.

Для начала совершим краткий экскурс в ту и другую идеологии. Выясним их основные концепции.
5
Славянофилы
Итак, что же представляли из себя славянофилы?
Славянофилы — представители одного из направлений русской общественной и философской мысли — славянофильства, сложившейся к концу 30-х годов XIX века. Выступали за самобытный путь исторического развития России, по их мнению, принципиально отличного от пути западноевропейского. Самобытность России славянофилы видели в отсутствии, как им казалось, в ее истории классовой борьбы, в русской поземельной общине и артелях, в православии, которое они представляли себе как единственное истинное христианство. Западноевропейский путь развития представлялся славянофилам тупиковым во всех отношениях, лишенным духовности. Они считали, что у каждого народа своя судьба и что Россия развивается по пути, отличному от европейского. Они считали, что власть царя должна быть неограниченной, но народ должен получить право свободно выражать своё мнение. Подобное сочетание, по мнению славянофилов, соответствовало исконно русским началам: русский народ никогда не претендовал на участие в политической жизни, представляя эту сферу государству, а государство не вмешивалось в духовную жизнь народа и прислушивалось к его мнению. В основе русской жизни, по мнению славянофилов, лежало общинное начало и принцип согласия (в отличие от европейских порядков, основанных на противоборстве индивидуалистических начал и формальной законности). Глубоко близка русскому национальному характеру была, по мнению славянофилов, православная религия, призывающая, прежде всего к духовному совершенствованию, а не к преобразованию внешнего мира.
Философские воззрения славянофилов разрабатывались главным образом Хомяковым, И. В. Киреевским, а позже и представляли собой своеобразное религиозно-философское учение. Генетически философская концепция славянофильства восходит к восточной патристике, в то же время во многом связана с «философией откровения» Ф. Шеллинга, западноевропейским иррационализмом и романтизмом первой половины половины XIX века, отчасти воззрениями Г. Гегеля. Односторонней аналитической рассудочности, рационализму как и сенсуализму, которые, по мнению славянофилов, привели на Западе к утрате человеком душевной целостности, они противопоставили понятия «водящего разума» и «живознания» (Хомяков). Славянофилы утверждали, что полная и высшая истина дается не одной способности логического умозаключения, но уму, чувству и воле вместе, т. е. духу в его живой цельности. Целостный дух, обеспечивающий истинное и полное познание, неотделим, по мнению славянофилов, от веры, от религии. Истинная вера, пришедшая на Русь из его чистейшего источника — восточной церкви (Хомяков), обусловливает, по их мнению, особую историческую миссию русского народа. Начало «соборности» (свободной общности), характеризующее, согласно славянофильству, жизнь восточной церкви, усматривалось ими и в русской общине.
6
Соборность была, все же, главной категорией славянофилов — особое понимание общества по аналогии с «соборностью» Церкви: всякий член общины («ныне живущий, живший или будущий жить») представляет собой «личность» (или, как писал позднее Карсавин, момент) всеединого целого, специфически выражая его. При этом, одинаково важны и существенны как «иерархия» соборного целого (скажем, священноначалие или государственный аппарат), так и «простые общинники». Причем основания соборности — это «истина», понимаемая как религия вообще, из ряда которых Православие — наиболее истинная, поскольку основана на Откровении.
Исходя из этого, в общем-то, понятны положения, касающиеся государства и «крестьянской общины». Последняя наглядно демонстрирует эту симфонию, сочетая в себе быт, хозяйство, религию и государство. Первое выступает неким высшим организационным моментом общества, ответственным за его соборность и истинность его оснований. При этом государь — вполне в духе идеологии Московского царства — это и символ народа, и «ответчик за грехи», и «кара Господня» за эти же грехи; «высшие» же слои общества, прежде всего дворянство, имеет смысл только как «служилое сословие», лишь исполняющее волю государя, а так же выступающее «образцом праведности».
Идеальным общественным устройством славянофилы считали то, которое было на Руси в XVII столетии, когда «всей землей» был избран на престол Михаил Федорович и государственная власть постоянно обращалась за советами к «общественному мнению» — Земскому собору.
В философском отношении славянофилы — ярко выраженные персоналисты. Их мысль сформировалась под влиянием восточно-христианской патристики, немецкого идеализма, прежде всего Ф.В.Й. Шеллинга и Г.В.Ф. Гегеля, и романтизма. В основе их учения лежит представление о человеческой личности как центральной, основополагающей реальности сотворенного бытия. Главным интегрирующим фактором человеческого бытия провозглашается вера, понимаемая как «сознание об отношении живой Божественной личности и личности человеческой» (И. Киреевский). Вера обеспечивает цельность человеческого духа как основы «верующего мышления», соединяющего все познавательные способности человека «в полном аккорде». Тем самым вера есть условие полноценного познания, религиозной и нравственной жизни человека.
Однако личность существует только в общине как союзе личностей, отрекшихся от своего произвола (монастырь, крестьянский мир), община — в Церкви, а Церковь — в народе. Через эту структуру благодатные начала веры реализуются в культуре и в Космосе (Русская Земля). Эта реализация есть необходимое и достаточное условие мессианского служения народа и государства. Вера оказывается «пределом разумения» народа (Хомяков) и основой народности — центральной категории эстетики и философии истории славянофильства.
7
С этих позиций славянофилы критиковали рационализм западной философии, проявлявшийся, с их точки зрения, как в рассудочности, так и в сенсуализме. Рассудочность и раздвоение славянофилы считали основными характеристиками западноевропейской культуры. Усвоение начал этой культуры русским образованным обществом при Петре I привело к разрыву «публики» и «народа» (К. Аксаков) и возникновению «европейско-русской образованности» (И. Киреевский). Задачу нового этапа русской истории славянофилы усматривали не в возвращении к прежним формам быта и не в дальнейшей европеизации, но в усвоении, переработке и дальнейшем развитии достижений западной культуры на основе православной веры и русской народности.
В своих общественных взглядах славянофилы пытались сочетать либерализм (активно участвовали в реформе 1861, ратовали за отмену цензуры, телесных наказаний и смертной казни, понимали необходимость модернизации хозяйства России) и традиционализм (сохранение крестьянской общины, патриархальных форм жизни, самодержавия, незыблемости православной веры). Неограниченное политически самодержавие должно было в нравственном смысле ограничиваться верой и основанным на ней народным мнением. Общественная позиция славянофилов оказала большое влияние на деятелей национального возрождения славянских народов второй половине XIX века.
Идеология славянофилов отражала противоречия русской действительности, процессы разложения и кризиса крепостничества и развития капиталистических отношений в России. Их взгляды сложились в острых идейных спорах, вызванных «Философическим письмом» П. Я. Чаадаева. Главную роль в выработке взглядов славянофилов сыграли литераторы, поэты и ученые А. Хомяков, И. В. Киреевский, К. Аксаков, Ю. Ф. Самарин. Видными славянофилами являлись П. В. Киреевский, А. И. Кошелев, И. Аксаков, Д. А. Валуев, Ф. В. Чижов, И. Д. Беляев, А. Ф. Гильфердинг, позднее — В. И. Ламанский, В. А. Черкасский. Близкими к славянофилам по общественно-идейным позициям в 40—50-х гг. были писатели В. И. Даль, Т. Аксаков, А. Н. Островский, А. А. Григорьев, Ф. И. Тютчев, Н. М. Языков. Большую дань взглядам славянофилам отдали историки, слависты и языковеды Ф. И. Буслаев, О. М. Бодянский, В. И. Григорович, И. И. Срезневский, М. А. Максимович.
Все они были ярко выраженными демократами и считали славян, особенно русских, наиболее способными к воплощению в жизни демократических начал. Правда, они были защитниками самодержавия и невысоко ценили политическую свободу. В этом отношении славянофилы резко расходились с западниками, которые хотели, чтобы политическое развитие России шло тем же путем, как и в Западной Европе.

            8

Западники
Западники — представителя одного из направлений русской общественной мысли 40-х годов XIX века. Выступали за ликвидацию феодально-крепостнических отношении и развитие России по «западному», т. е. буржуазному, пути.
Для западников был характерен определённый набор идей, который они отстаивали в спорах. В этот идейный комплекс входили: отрицание самобытности культуры любого народа; критика культурной отсталости России; преклонение перед культурой Запада, её идеализация; признание необходимости модернизации, «осовременивания» российской культуры, как заимствования западноевропейских ценностей. Идеалом человека западники считали европейца – делового, прагматичного, эмоционально сдержанного, рационального существа, отличающегося «здоровым эгоизмом». Характерной для западников была и религиозная ориентация на католицизм и экуменизм (слияние католицизма с православием), а также космополитизм. По политическим симпатиям «западники» являлись республиканцами, им присущи были антимонархические настроения.
По сути, западники были сторонниками индустриальной культуры — развития промышленности, естествознания, техники, но в рамках капиталистических, частнособственнических отношений.
Различают западничество религиозное (Чаадаев, Ив. Гагарин, B.C. Печерин), либеральное (К.Д. Кавелин, Т.Н. Грановский, В.П. Боткин, В.Ф. Корш, позже СМ. Соловьев и Б.Н. Чичерин) и радикальное (А. И. Герцен, Н.П. Огарев, В. Г. Белинский). Для либерального характерна локализация этого представления вокруг политического устройства и соблюдения гражданских прав. Религиозное западничество ищет ответ в отказе от православных ценностей в пользу протестантских. По их мнению, богатым быть правильно, к этому надо стремиться. В отличие от православия, сохранившего верность истинно христианским ценностям («Легче верблюду войти в игольное ушко, чем богатому в Царствие небесное»).
Радикальное западничество — это эфвемизм русофобии. То есть, грубо говоря, «на том берегу трава всегда зеленее», а здесь будущего нет.
В основу западничества лег гегелевский историзм. Объективизм и панлогизм Гегеля большинство западников, однако, отвергало, ставя в центр мироздания человеческое «я». Для западников история стала синонимом прогресса, а ее конечной целью признавалось создание таких общественных отношений, которые обеспечат личности полную свободу, благосостояние и гармоническое развитие. Рассуждая в духе левогегельянской философии деяния, они считали движущей силой истории не народные массы, «коснеющие под тяжестью исторических и естественных определений» (Т. Грановский), а освободившуюся от их власти личность. Исторический прогресс связывался, таким образом, с гуманизацией индивидуального сознания и общественных отношений, но суть гуманности
9
заключалась в цивилизованности и осознанности, что означало высокую степень разрыва с миром неочеловеченной природы и примитивной гармонии патриархальных сообщностей. Славянофильскому идеалу спасения в мире благодати западничество противипоставило веру в творческие возможности разума, способного обеспечить господство мыслящего индивида над необузданными силами природы и истории.
Вслед за Гегелем они полагали, что народы в процессе развития превращаются из «племени» (к таковым относили, напр., тунгусов, черногорцев, украинцев) в нацию, которая отличается от других самобытным содержанием духовной жизни, представляющим интерес для всего цивилизованного человечества. Ни одна претендующая на мировое значение нация не может существовать без сильного государства, справедливых законов, всеобщего светского образования, т. е. без примата гражданско-общественного и личностного начала над родовым и коллективным. Государство призвано стоять на страже интересов отдельной личности, создавая условия для просвещения «бессмысленно-беспощадных» народных масс. Поэтому западники (за исключением Герцена и ? Н. Огарева) проявили себя сторонниками «революции сверху», под эгидой сильной государственной власти. Подлинным «создателем России» был в их глазах ? Петр I, который превратил Россию в могучую и по-европейски просвещенную державу, способную обеспечить соблюдение прав человека.
Историософские идеи Гегеля и французской романтической историографии (Ф. Гизо, О. Тьерри) легли в основу западнической концепции русского исторического процесса, которая была выдвинута Кавелиным. Согласно ей, Россия не пережила завоевания одних племен другими, а потому не знала ленного права и столкновения интересов различных классов. Вместо феодальных отношений на Руси господствовал родовой строй, полностью подавлявший личную инициативу. До Петра I русский народ существовал лишь как племя, но все же Россия не стояла на месте, как Восток. Неразвитость личности компенсировалась такими свойствами русского характера, как умение усваивать плоды чужих культур и способность к решительной смене исторического курса, подкрепленная уважением к силе, могуществу и успеху. С перемещением княжеского престола на северо-восток родовое начало стало вытесняться вотчинным, а сосредоточение власти в руках великого князя воспитывало в нем волевые качества, лишенные, однако, идеи человечности. Эта идея могла быть заимствована только извне, с Запада, что и произошло благодаря преобразованиям Петра I. Реформы создали условия для развития личности и позволили ей, спустя 120—130 лет, освободиться от власти «предания». Данная концепция сыграла решающую роль в формировании т.н. государственной школы в историографии, представленной именами Б. Чичерина, С. Соловьева, В. Ключевского, П. Милюкова и др.
Политическая программа западников содержала такие положения, как отмена крепостного права, строгое соблюдение имеющихся законов, установление конституционной монархии, а в перспективе парламентской республики и обеспечение гражданских свобод, изложенных в Декларации прав человека и гражданина 1789 г. В области социальной политики главными требованиями
10
западников были разрушение общины и ликвидация правового неравенства сословий. Экономическая программа содержала замену крепостного труда наемным, индустриализацию страны и развитие транспорта, а также снятие ограничений для частного предпринимательства и свободной торговли.
Нравственный кодекс западников предполагал воспитание в людях таких качеств, как чувство собственного достоинства и личной суверенности. Это связано было, однако, с далеко идущей толерантностью по отношению к любому проявлению «не нашего» и интересом к иным культурам и иной ментальности (не только западной).
Кроме того, чтобы подчинить себе механизмы природы и истории, человек должен был выработать в себе чувство здравого смысла, умение действовать легально, дисциплинированно и лояльно по отношению к вышестоящим. С этой точки зрения западники смотрели и на культуру повседневного быта. Они ценили комфорт, жизнь в достатке, порицали лень и безалаберность, презрение к порядку и удобствам. Выразителем западнического идеала в художественной литературе стал тип честного, энергичного предпринимателя (Штольц в романе И. Гончарова «Обломов», Соломин в тургеневской «Нови»).
Западников объединяла критическая установка по отношению к славянофилам, уверенность в приоритете общих закономерностей исторического развития над особенными и специфическими. Вместе с тем западники по-разному трактовали особенности западной цивилизации и, соответственно, по-разному представляли себе перспективы исторического развития России.
В основном, линии размежевания в среде западников определялись расхождением социально-политических позиций. Постепенно оформилось противостояние двух течений — революционно-демократического и социалистического, с одной стороны, и умеренно-либерального — с другой. Лидерами первого направления в западничестве были Белинский, Герцен, Огарев, второго — Грановский, Кавелин, Боткин и другие.
Вот что объединяло всех западников между собой, так это антропоцентризм, не смотря на то, что все западники были люди очень разные, в том числе и по отношению к вере. Среди них были атеисты: Герцен, Бакунин, были идеалисты, например Кавелин, были глубоко верующие люди — тот же Тимофей Грановский; были колеблющиеся, сомневающиеся. Но всех их объединяло то, что во главу угла ставился человек, причем вне связи с Богом. Человек — как некое социокультурное или же психологическое явление — то есть человек исключительно в земной перспективе, но не человек, чья судьба обусловлена спасением. При этом не надо думать, будто они считали человека лишь винтиком в общественном механизме — нет, они (Кавелин, Герцен) подчеркивали сложность и глубину человеческой психологии, говорили и о душе, но вне религиозной проблематики.
11
Достоинства и недостатки в идеологиях
славянофилов и западников
Вообще, рассуждая о достоинствах и недостатках той или иной идеологии, вынести категоричный, объективный вердикт крайне трудно. Ведь, по большому счету, все относительно и одна и та же ситуация, в зависимости от угла наблюдения, выглядит по-разному. Тогда давайте, просто рассмотрим славянофильство и западничество с различных точек зрения, условно обозначив это «вычленением плюсов и минусов».
Начнем со славянофильства.
Славянофилы — это то направление русской мысли, которое вернуло ей теоцентричный тип мышления. То есть мышление, основа которого — представление о бытии Божием и о Его Промысле. Все происходящее в земной жизни рассматривается с позиций Жизни Вечной. Для западников же, при всех их колоссальных различиях, было характерно антропоцентричное мышление. То есть в основе всего — человек, причем не в вечной, а в земной перспективе.
Такое разделение, конечно, возникло не случайно. В Средние века и русская цивилизация, и европейская были теоцентричными. Тема богообщения, спасения была смысловым стержнем их существования. Однако начиная с какого-то этапа — историки называют этот момент Новым временем — стержень европейской цивилизации изменился. Запад из теоцентричного становится антропоцентричным. Гуманизм, Ренессанс, «человек — мера всех вещей», политика, интерес к собственному телу, медицина, естествознание, обустройство земной жизни — вот что вышло на первый план. Бог не был изгнан из этой цивилизации, но Он стал лишь «одним из», то есть важным, но не единственным и даже не самым главным фактором, обусловливающим эту культуру. В России, начиная с времен Петра Первого, тоже разрушается теоцентричная цивилизация, но на смену ей приходит цивилизация не антропоцентричная, а, можно сказать, властецентричная. Власть, могущество государства становится предельной ценностью. Затем, особенно начиная со второй половины XVIII века, находясь в тесном контакте с мыслью европейского Просвещения, русская культура (вернее, культура русской интеллектуальной элиты) становится западноподобной, то есть антропоцентричной.
И тут на рубеже 30–40-х годов XIX века группа молодых и знатных русских дворян говорит: нет, может быть и по-другому. Они стали возвращать русской культуре религиозное измерение. Строго говоря, еще до них это начали Карамзин и Сперанский, но в полной мере это сделало поколение славянофилов — Константин Аксаков, братья Киреевские, Юрий Самарин и другие. Фактически именно с этого момента начинается русская религиозная философия.
12
Магистральный поток русской мысли после славянофилов — мысль
религиозная, теоцентричная. В каких-то аспектах, особенно в социальных, со славянофилами не согласная, но, тем не менее, именно от славянофилов получившая свое развитие.
Что же касается социальных аспектов, то славянофилы сделали очень важную вещь — они сказали: господа, мы не какая-то отсталая часть Европы, у нас нет задержки в развитии. Мы самоценные, у нас есть свой
национальный характер, своя историческая миссия. У других она тоже есть, но она есть и у нас. Не надо смотреть на нас сверху вниз, и мы на вас не будем. При этом мы относимся к себе, к своему прошлому и настоящему предельно жестко, критично, у нас много неправильного, и мы хотим это исправить.

Заслуги славянофилов, несмотря на романтизм их мировоззрений на русское прошлое — велики. Так, Киреевский философски обосновывает идею о самобытности исторического пути русского народа и самобытности русской культуры. А. Хомяков в своих богословских сочинениях поднимает православное богословие на высшую ступень, философски обосновывает идею соборности православной церкви и соборности русского народа. Эти идеи, так же как и многие другие, развиваемые славянофилами, не что иное как древние русские идеи, забытые после Петровской революции.
Изучение истории у славянофилов было направлено на поиск устойчивых факторов, влияющих на исторической процесс. Такими факторами, по мысли славянофилов, не могли быть ни природно-климатические условия, ни сильная личность, а только сам народ как «единственный и постоянный действователь» в истории. Славянофилы считали, что экономические, политические и другие факторы вторичны и сами определяются более глубоким духовным фактором — верою, обусловливающей историческую деятельность народов. Народ и вера соотносятся так, что не только вера создает народ, но и народ создает веру, причем именно такую, которая соответствует творческим возможностям его духа.
Основная идея славянофилов — только истинное не искаженное христианство – Православие, только оно может дать человеку духовную цельность. Только возвращение к Православию устранит ту духовную раздвоенность, которой страдает русское образованное общество со времен Петровской революции. «Для цельной истины, — пишет И. Киреевский (один из ярчайших представителей славянофильства), — «Нужна цельность разума. Главный характер верующего мышления заключается в стремлении собрать все отдельные части души в одну силу, отыскать то внутреннее средоточие бытия, где разум и воля, и чувство и совесть, и прекрасное, и истинное, и удивительное, и справедливое, и милосердное, и весь объем умасливается в одно живое единство, и таким образом восстанавливается существенная личность человека в ее первоначальной неделимости». Спасение России, по мнению И. Киреевского, заключается в
13
освобождении ее умственной жизни «от искажающих влияний постороннего просвещения». «Глубокое, живое и чистое любомудрие святых Отцов представляет зародыш высшего философского начала: простое развитие его, соответственно современному состоянию науки и, сообразное требованиям и вопросам современного разума, составило бы само собой новую науку мышления».
и т.д……………..

Славянофилы и западники о выборе судьбы России

Нормально может существовать только народ, имеющий ясное понимание своей истории, своих религиозных святынь и традиционных государственных идеалов, опираясь на которые он будет развиваться дальше. Славянофильство и западничество — два сложившихся в России в 30-50-х годах XIX века направления общественной, литературной и религиозно-философской мысли, которые как раз и пытались осмыслить пути дальнейшего развития страны. Славянофилами и западниками были предложены России два направления, два пути, между которыми она должна была выбирать: идти по особому, русскому пути или по западноевропейскому.

Началу идейного разделения русской интеллигенции на два лагеря положило напечатанное в 1836 году «Философическое письмо» П.А.Чаадаева (1794-1856), которое оказало сильное воздействие на умы интеллектуальной элиты страны. В нем он писал об исторической отсталости русского народа и России, о её духовном застое. Причину бедственного положения страны он видел в неудачном выборе веры, которую Русь восприняла от Византии. Из-за этого выбора Россия оказалась, по его мнению, обособленной от католического Запада. В католицизме его привлекало соединение религии с политикой, наукой, общественными преобразованиями. «Мы стоим в стороне от общего движения, где развивалась и формировалась социальная идея христианства», — писал он. И далее: «Истинное развитие человека в обществе еще не началось для народа, если жизнь его не сделалась более благоустроенной, более легкой и приятной, чем в неустойчивых условиях первобытной эпохи».

Благоустроенная, легкая и приятная жизнь — разве это не мечта западного человека? Чаадаев нашел земной рай в современном ему европейском мире: «Несмотря на всю неполноту, несовершенство и порочность, присущие европейскому миру в его современной форме, нельзя отрицать, что Царство Божие до известной степени осуществлено в нем…». Он забыл слова Христа, что Царство Божие — «не от мира сего» (Ин. 18,36). Чаадаев старался доказать преимущество католичества перед прочими вероисповеданиями. По существу, от предлагал нам отказаться от Православия.

Чаадаев отрицал вклад России в общечеловеческую историю: «Ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве нашей родины; ни одна великая истина не вышла из нашей среды», — писал он. Он считал, что единственный путь спасения для нас — это безусловное приобщение к европейской цивилизации. Превознося Запад, Чаадаев даже в революции и инквизиции видел благо, так как они, по его мнению, выражают стремление к прогрессу и торжеству цивилизации. Таково вкратце содержание «Философического письма» Чаадаева, ознакомившись с которым, Николай I назвал его автора сумасшедшим.

Оппонентами Чаадаева сразу же выступили славянофилы — представители той части интеллигенции, которая считала, что не католичество, а Православие является основой, духовным стержнем русского народа, что Россия имеет богатую историю, славную подвигами предков, что у нее особая миссия на земле, что она обладает мощным духовно-нравственным наследием.

Общественно-политические, философские и исторические взгляды славянофилов и западников имели некоторые общие черты. И те, и другие были патриотами России, желали ей и своему народу величия и процветания; стояли за проведение в стране преобразований, в том числе и за отмену крепостного права мирным путем, путем реформ «сверху», то есть реформ, проводимых правительством совместно с дворянами. Выступая за модернизацию России, и славянофилы, и западники ратовали за развитие промышленности, торговли, транспорта, особенно железных дорог. И те, и другие отстаивали идеал личности, ориентированный на высокие моральные ценности. На этом, пожалуй, сходство их взглядов и заканчивается, а далее идут коренные разногласия по вопросам дальнейшего развития в стране экономики, политики, философии, а главное — религии.

Важнейшие различия между западниками и славянофилами — религиозные. Славянофилы исповедовали Православие, в то время как деятели западнического направления либо тяготели к католичеству, либо были атеистами. А.И. Кошелев писал: «Западники отводили религии местечко в жизни и понимании только малообразованного человека и допускали её владычество в России только на время, — пока народ не просвещен и малограмотен; мы же на учении Христовом, хранящемся в нашей Православной Церкви, основывали весь наш быт, всё наше любомудрие и убеждены были, что только на этом основании мы должны и можем развиваться, совершенствоваться и занять подобающее место в мировом ходе человечества». Величайшей ценностью славянофилы считали православную веру, противопоставляя её рационалистическому католицизму, и порицали грех отступления от Православия.

В начале XVI века монахом псковского монастыря Филофеем выдвигается идея Москвы как третьего Рима, которая становится ведущей идеологией Русского государства: «Два Рима падоша — а третьи стоит, а четвертому не быти». Преемство хранителя Истины перешло к русскому православному государству, к русскому народу-богоносцу, понимаемому как соборная духовная общность. Именно в это время приобрело устойчивое выражение «Святая Русь». Славянофилы стремились воссоздать Святую Русь в силе и славе её величия и благочестия, когда было главенство духовного над материальным, когда всем народом спасение сознавалось как цель земного бытия. Не поняв истинного намерения славянофилов, западники насмехались над ними, полагая, что их идейные противники предлагают вернуть страну к сохе, лаптям, зипунам и лучине. Духовная истина осталась для западников за пределами их понимания. Святую Русь западники оклеветали, осмеяли, объявили косной, а русскую самобытность оценили как отсталость.

Православная Церковь — основа славянофильского мировоззрения. А.С.Хомяков, всю жизнь посвятивший служению Православию и Церкви, утверждал, что Церковь, будучи Богочеловеческим организмом, есть единство многочисленных членов в живом Теле Христовом, принадлежность Которому обусловлена причастностью Духу Святому. Основной темой богословских работ славянофилов был вопрос о Православной Церкви. Профессор А.И.Осипов пишет: «Этот вопрос был для них глубоко жизненным, без правильного понимания которого они не видели возможности разрешить ни одной существенной проблемы мысли, культуры, истории». Славянофилы писали о роли Русской Православной Церкви в формировании истории, культуры, самосознания русского народа, о её тысячелетнем свидетельствовании Евангелия в своей стране. Россия должна донести православную истину до впавших в ересь и атеизм европейских народов. Православная Церковь, по мнению славянофилов, призвана создать из себя новую, высшую цивилизацию.

Славянофилы выдвигали тезис о самобытности России, о её коренном отличии от Запада. Они утверждали, что у нас свои традиции, своя вера, собственный духовный уклад, богатейшая национальная культура. Западники, по мысли А.И. Кошелева, «ожидали света только с Запада, превозносили всё, там существующее. Старались подражать всему, там установившемуся, и забывали, что есть у нас свой ум, свои местные, временные, духовные и физические особенности и потребности… Мы стремились быть только не обезьянами, не попугаями, а людьми, и притом людьми русскими». Славянофилы призывали народ к покаянию, смирению и к следованию правде Божией; они отрицательно относились к социализму, к революционной борьбе. «Социализм — это ложь, с которой вместе придут зависть, сладострастие и жестокость, — писал Достоевский в романе «Бесы».

Западники считали, что просвещение и подлинная наука существуют только на Западе, что человек просвещается светом земного знания, игнорируя ту истину, что в православных догматах запечатлены откровения Божественной премудрости, а не выводы ограниченного в своих возможностях человеческого рассудка. А.С. Хомяков писал о свойствах рационального познания так: «Грубый и ограниченный ум, ослепленный порочностью развращенной воли, не видит и не может видеть Бога». Если западники решающее значение придавали разуму, логике, науке, то славянофилы — вере. Источник всякого просвещения они видели в религии: «Свет Христов просвещает всех». Таким образом, во взглядах оппонентов на просвещение прослеживается противопоставление мудрости, даваемой от Бога, мудрости земной, проповедуемой западниками. В отличие от западного мира, мудрость Православия была тем объединяющим соборным началом, каким всегда жила вся Русская земля.

Славянофилы выстраивали четкую иерархию христианских ценностей, не превращая материальный интерес в самоцель. Они были не против земных благ, но знали, что Православие никогда не ставило материальное благополучие центром духовного стремления человека, в то время как западный тип мышления был обращен на земные ценности. Даже западник И.С.Тургенев критиковал французскую действительность: «Я должен сознаться, что общий уровень нравственности понижается с каждым днем — и жажда золота томит всех и каждого».

В сфере экономики основное расхождение между славянофилами и западниками заключалось в разных взглядах на крестьянскую общину, которую славянофилы считали русской особенностью, органическим укладом хозяйственной жизни крестьянства. Основная масса России того времени — русские крестьяне, которые были объединены в крестьянские общины. Крестьянская община характеризовалась общественным землепользованием (на пахотную землю, луга, пастбища, лес), совместным ведением хозяйства, совместным трудом и уравнительным распределением, а также самоуправлением и круговой порукой. При распределении земли между членами общины соблюдался принцип справедливости. Община негативно относилась к личной собственности на землю: поскольку Бог создал землю, то сама идея личной собственности на неё для русских людей была крамольной. Община имела коллективный орган управления — общее собрание, называемое сельскими сходами, на которых решались все вопросы. В русских общинах существовала система взаимопомощи; община была обязана содержать своих немощных членов. Славянофилы считали, что крестьянской общине чужда социальная вражда, и это является залогом будущего спокойствия в обществе и его преуспеяния. Рассматривая крестьянскую общину как основу самобытного исторического пути России, славянофилы именно с ней связывали свои надежды на грядущее обновление страны. Западники же видели в общине пережиток прошлого, полагая, что община и общественное землевладение должны исчезнуть. Они ратовали за переход к подворному землевладению, при котором крестьянин мог распоряжаться имеющейся у него землей единолично: они хотели бы реорганизовать крестьянскую общину России в общество единоличников-фермеров, для которых собственность на землю была бы священной.

Многовековая могучая русская государственность исторически сложилась как государственность христианская, черпая в православном вероучении идеалы и смысл своего существования. Всю государственную структуру страны венчала фигура помазанника Божия — русского православного царя. Вот почему славянофилы стояли за самодержавную монархию, но в то же время придерживались мнения о необходимости созыва Земского собора как совещательного народного представительства.

Западники критиковали российское самодержавие, считая его формой восточной монархии. Они стояли за ограничение самодержавия, за усеченную, конституционную монархию, приводя в пример буржуазно-парламентский строй западноевропейских монархий, ратовали за демократические свободы. (Заметим в скобках, что эти либерально-демократические свободы оказались в будущем по сути разрушительными для России). Славянофилы укоряли западников в рабском принятии западных стереотипов.

Различным было отношение славянофилов и западников к реформам Петра I. Славянофилы отрицательно относились к кумиру западников Петру I, внедрившему западные порядки и обычаи, которые, по их мнению, исказили русскую жизнь, свернули Россию с истинного пути. Славянофилы отвергали тезис представителей западничества о том, что Петр I якобы «спас Россию», обновил страну и вывел её на международный уровень. Царь Петр своими антицерковными реформами положил начало многим бедам Русской Православной Церкви. Именно при нем был оборван духовный взлет Московской Руси; он нанес удар по передовому отряду Христова воинства — монашеству, всегда вызывавшему ненависть темных сил. Монастыри являлись средоточием духовной жизни православного народа, его нравственной опорой, а Петр I именовал их «гангреной государства». Монастыри подвергались разграблению, многие из них закрывались. С петровскими реформами произошла переориентация образованной части общества в сторону чужих идеалов, ценностей и моделей поведения.

Славянофилы возродили интерес к отечественному философско-богословскому наследию, в котором во главу угла ставились духовность и нравственность. Они проповедовали Православие как абсолютную богословско-философскую истину. По словам И.В. Киреевского, одного из основоположников русской религиозной философии, славянофилы пытались создать такую философию, основание которой заключало бы в себе «самый корень древнерусской образованности». В поисках основы для новой философии он обратился к православному философскому опыту, к святоотеческой литературе. По слову Киреевского, задача состояла в осмыслении всей западной образованности и в подчинении её выводов «господствующему духу православно-христианского любомудрия». «Наша философия, — писал он, — должна создаваться из нашей жизни, из господствующих интересов нашего народного быта». Тщательно изучив западноевропейские философские доктрины, И.В. Киреевский пришел к выводу, что для них характерен главный недостаток — рационализм, а рациональное начало устремлено к сокровищам на земле, в то время как вера — к небесным сокровищам. Он громил всю западную философию как порождение горделивого рассудка и указывал спасение единственно в лоне Православной Церкви.

Идеал личности, по западничеству, — это независимый, свободный человек, индивидуалист. Славянофилы народам Европы противопоставляли русский народ с его соборностью, народ, развивающийся по особым законам в силу национальных особенностей. Удивительному русскому народу чуждо чувство ненависти к человеку, к нации, к другому государству. Самобытность русского характера выражается в открытости, бескорыстии и доверчивости. Приоритет таких духовных ценностей, как религия, преданность обществу, готовность к самопожертвованию ради него, чувство справедливости и пренебрежительное отношение к материальным ценностям определили внутреннее различие русских людей и людей западного мировоззрения. Западному человеку свойственно самодовольство, самолюбование; а русский человек, напротив, всегда чувствует свою греховность, собственное несовершенство. Сознавая в Православии полноту Истины, А.С.Хомяков считает православный народ народом избранным, причем в богоизбранности он видит не привилегию, но тяжкую ношу ответственности за Истину. Русский народ за свою тысячелетнюю историю пытался реализовать в своей жизни православный нравственно-религиозный идеал.

Размышляя о месте России в мировой истории, славянофилы заявляли, что Россия является страной, которой уготована мессианская роль центра христианства. Они стояли на том, что Россия, имея православный взгляд на мир, должна идти по собственному, особому, самобытному пути исторического развития. Этот путь определяется её историей, громадным размером её территории, численностью населения и своеобразными чертами русского национального характера, русской души. Славянофилы были убеждены, что русской истории присущи особые исторические ценности, которых не знает Европа, переживающая закат своей истории. России присущи такие общественные и культурные формы, которые станут основой более высоких ступеней исторического развития, чем те, которые возникли на Западе. Западники же считали, что Россия отстала от передовых стран Европы, а потому должна пройти западный путь в экономическом, политическом, культурном развитии и стать частью Европы; что русский путь — это путь, уже пройденный «более передовой» европейской культурой. Вся проповедь западников построена в духе превосходства Европы над Россией.

Славянофилы были тесно связаны с Оптиной Пустыней, хранительницей духовных традиций Православия и деяний праведников прошлых лет. Именно здесь, в святой обители, они черпали нравственную силу и духовно укреплялись. Здесь они печатали труды свято-отеческой литературы. Сохранение славянофилами русского фольклора, запись народных сказок, обрядов, песен является их полезной деятельностью.

Столкновение двух разных философских, идеологических подходов к проблеме преобразования России продолжается и по сей день. Столкновение славянофилов и западников — лишь одно из проявлений повторяющегося из века в век противостояния веры и безверия. Какие же уроки можно извлечь из учения славянофилов?

1. Славянофилы справедливо считали, что лишь в Православии пребывает полнота Истины. В нём сила русского народа, который Господь избрал для великой миссии хранения чистоты Православной веры. В наши дни, когда идет непримиримая война мирового зла с Россией как с последним оплотом христианской духовности, русское служение заключается в том, чтобы до конца времен стоять преградой на пути зла, рвущегося к всемирной власти. Справедливо наблюдение славянофилов, что народ, потерявший веру, теряет свою жизнеспособность. Из нашей недавней истории мы знаем, что ослабление, оскудение веры привело Россию к трагическим последствиям.

2. Согласны мы с тезисом славянофилов о самобытности России, нашей Родины, о которой Ф.И. Тютчев справедливо сказал:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать —

В Россию можно только верить!

Да, мы — другие, мы — православные русские люди, мы — народ Божий, мы — наследники тысячелетней великой России; у нас своя, особая, самобытная жизнь, своя дорога к храму.

3.Славянофилы стояли за соборное единство русского общества, которое обеспечивает и процветание государства, и осмысленность личного бытия. И мы должны все силы полагать на возрождение русской соборности, всероссийской общинной жизни.

4. Согласны мы со славянофилами и в том, что мы можем пользоваться земными благами, которые даны нам Богом, но не для того, чтобы растлевать себя и окружающих, а для того, чтобы помочь своей душе восстановить себя в первоначальном состоянии божественной чистоты.

5. Мы принимаем критику славянофилами загнивающего Запада, его «ценностей» и идей. Идеи Запада — это идеал гуманизма, то есть отвержения человеком Творца. Сегодня на Западе откровенно богоборческие, христоненавистнические начала. К примеру, еще совсем недавно, лет пять назад, в итальянских школах над классной доской висело Распятие. Теперь Его сняли: Оно, дескать, оскорбляет религиозные чувства учеников, исповедующих другую религию (ислам). Празднование Рождества и Пасхи сводится в Италии в основном к дарению друг другу подарков и обильному застолью. Церкви в Европе пустуют, а некоторые превращены в кафе и даже в цирк для демонстрации аттракционов воздушных гимнастов, как, например, в Голландии. Мы наблюдаем на Западе только стремление к материальному достатку, к земному благополучию.

Поражает безнравственность «общества потребления»: легализация и пропаганда гомосексуализма, однополые браки, практика хирургического изменения пола, эвтаназия, наркомания, жажда обогащения любой ценой, господство псевдокультуры, у которой один лозунг: «Всё на продажу!» Сатанинская «свобода слова» понимается на Западе как вседозволенность безнаказанно глумиться над религиозными чувствами миллионов людей. Нас не устраивает идея нового мирового порядка с его экуменизмом, толерантностью и ювенальной юстицией. Нам не нужна интеграция в мировое сообщество таких «цивилизованных» государств, находящихся в состоянии духовного кризиса.

6. Правы были славянофилы, когда утверждали, что западная модель не может быть перенесена на российскую почву, что нельзя нации строить будущее по чуждому её природе плану, без учета особенностей исторического опыта и национального духа: она будет плодотворно развиваться лишь в согласии с заложенными в ней свойствами. Мы, как и предлагали славянофилы, должны двигаться по русскому пути развития, а это значит, что начинать движение к счастью, миру и гармонии надо с покаяния. В наши дни Россия стремится к обновлению, к возрождению её в былой силе и славе. Используя богатый духовно-нравственный потенциал, накопленный многими поколениями, устроим нашу жизнь по-русски.

Ныне страх овладел международными силами перед возрождением и укреплением России. В условиях беспрецедентного экономического давления Запада, ненависти к русским мы должны помнить, что после всех исторических катастроф Россия всегда возрождалась в новом качестве, еще более могучей и славной. Стойкий, терпеливый, смиренный и жертвенный, одушевленный религиозным идеалом, русский народ способен вынести любые испытания, и именно Православная Церковь указывает ему путь, на котором Россия обретет державную мощь, покой и мир, достойную жизнь и великую цель. Что же касается славянофильства, то здесь уместно привести вывод, который сделал в свое время о. Павел Флоренский: «Как символ, славянофильство вечно, ибо оно есть символическое выражение русского самосознания».

Мария Павловна Тоболова, кандидат филологических наук, доцент

сопровождение к презентации литература второй половины 19 века план-конспект урока по литературе (10 класс) по теме

Русская литературно-критическая и философская мысль второй половины 19 века

(Урок литературы в 10 классе)

Тип урока- урок-лекция

Слайд 1

Наше бурное, стремительное время, круто раскрепостившее духовную мысль и общественную жизнь, требует активного пробуждения в человеке чувства истории, личностно-обдуманного и творческого участия в ней. Мы не должны быть «иванами, не помнящими родства», мы не должны забывать, что наша национальная культура зиждется на таком колоссе, как русская литература 19 века.

Сейчас, когда на теле- и видеоэкранах засилие западной культуры, подчас бессодержательной и пошлой, когда нам навязываются мещанские ценности и мы все бредим по стороне чужой, забывая свой собственный язык, мы должны вспомнить, что имена Достоевского, Толстого, Тургенева, Чехова невероятно почитаются на Западе, что один Толстой стал родоначальником целого вероучения, один Островский создал отечественный театр, что Достоевский выступал против будущих мятежей, если в них будет пролита слезинка хотя бы одного ребёнка.

Русская литература второй половины 19 века была властительницей дум. От вопроса «Кто виноват?» она переходит к решению вопроса «Что делать?» Этот вопрос писатели будут решать по-разному в силу своих общественных и философских взглядов.

По словам Чернышевского, наша литература была возведена в достоинство общенационального дела, сюда шли наиболее жизнеспособные силы русского общества.

Литература не игра, не забава, не развлечение. Русские писатели относились к своему творчеству по-особенному: оно было для них не профессией, а служением в высшем понимании этого слова, служением Богу, народу, Отечеству, искусству, высокому. Начиная с Пушкина, русские писатели осознавали себя пророками, которые пришли в этот мир «глаголом жечь сердца людей».

Слово воспринималось не как звук пустой, а как дело. Эту веру в чудодейственную силу слова таил в себе и Гоголь, мечтая создать такую книгу, которая сама, силой лишь высказанных в ней единственно и неоспоримо верных мыслей должна преобразовать Россию.

Русская литература во второй половине 19 века тесно связана с общественной жизнью страны и даже политизирована. Литература являлась рупором идей. Поэтому нам необходимо познакомиться с общественно-политической жизнью второй половины 19 века.

Слайд 2

Общественно-политическую жизнь второй половины 19 века можно разделить на этапы.

*См. слайд 2-3

Слайд 4

Какие же партии существовали на политическом небосклоне той поры и что они собой представляли? (Учитель озвучивает слайд 4, анимированный)

Слайд 5

По ходу демонстрации слайда учитель даёт определения, учащиеся записывают их в тетрадь

Словарная работа

Консерватор (реакционер) – человек, отстаивающий застойные политические взгляды, чуждающийся всего нового и передового

Либерал – человек, придерживающийся в своих политических взглядах средние позиции. Он говорит о необходимости перемен, но либеральным путём

Революционер – человек, активно призывающий к переменами, идущий к ним не мирным путём, отстаивающий коренную ломку строя

Слайд 6

Это слайд организует последующую работу. Учащиеся перечерчивают таблицу в тетрадь, чтобы по ходу лекции её заполнить.

Русские либералы 60-х годов ратуют за реформы без революций и связывают свои надежды с общественными преобразованиями «сверху». Либералы разделились на западников и славянофилов. Почему? Дело в том, что Россия – евразийская страна. Она вобрала и восточную, и западную информацию. Эта самобытность приобрела символическое значение. Некоторые считали, что эта самобытность способствует отставанию России, другие считали, что в этом её сила. Первые стали называться «западниками», вторые – «славянофилами». Оба направления родились в один день.

Слайд 7

В 1836 году в «Телескопе» появляется статья «Философические письма». Её автором был Пётр Яковлевич Чаадаев. После этой статьи его объявили сумасшедшим. Почему же? Дело втом, что Чаадаев высказал в статье крайне безотрадный взгляд на Россию, историческая судьба которой представлялась ему «пробелом в порядке разумения».

Россия, по Чаадаеву, была лишена органического роста, культурной преемственности, в отличие от католического Запада. У неё не было «предания», не было исторического прошлого. Настоящее её в высшей степени бездарно, а будущее зависит от того, войдёт ли она в культурную семью Европы, отказавшись от исторической самостоятельности.

Слайд 8

К западникам относились такие писатели и критики, как Белинский, Герцен, Тургенев, Боткин, Анненский, Грановский.

Слайд 9

Органами печати западников были журналы «Современник», «Отечественные записки», «Библиотека для чтения». В своих журналах западники отстаивали традиции «чистого искусства». Что значит «чистое»? Чистое – лишённое поучения, каких-либо идеологических взглядов. Они стремятся изображать людей такими, какими они их видят, как, например, Дружинин.

Слайд 10

Слайд 11

Славянофильство –это идейно-политическое течение середины 19 века, представители которого противопоставляли исторический путь развития России развитию стран Западной Европы и идеализировали патриархальные черты русского быта и культуры.

Основоположниками славянофильских идей были Пётр и Иван Киреевские, Алексей Степанович Хомяков и Константин Сергеевич Аксаков.

В кружке славянофилов часто заходила речь о судьбах славянского племени. Роль славянства, по мнению Хомякова, принижалась немецкими историками и философами. И это тем более удивительно, что именно немцы наиболее органично усвоили славянские элементы духовной культуры. Однако, настаивая на самобытном историческом развитии России, славянофилы пренебрежительно говорили об успехах европейской культуры. Получалось, что русскому человеку вообще нечем утешиться на Западе, что Пётр 1, прорубивший окно в Европу, отвлёк её от самобытного пути.

Слайд 12

Рупорами идей славянофильства стали журналы «Москвитянин», «Русская беседа», и газета «Северная пчела». Литературно-критическая программа славянофилов была связана с их взглядами. Они не принимали в русской прозе и поэзии социально-аналитических начал, им был чужд утончённый психологизм. Большое внимание они уделяли УНТ.

Слайд 13

Критиками в этих журналах были Шевырёв, Погодин, Островский, Аполлон Григорьев.

Слайд 14

Литературная деятельность русских писателей всегда была связана с общественно-политической обстановкой в стране, и вторая половина 19 века не исключение.

В 40-е годы 19 века в литературе засилие «натуральной школы». Эта школа боролась с романтизмом. Белинский считали, что «нужно сокрушить романтизм бичом юмора». Герцен называл романтизм «духовной золотухой». Романтизмы противопоставлялся анализ самой действительности. Критики того времени считают, что «литература должна следовать по пути, проложенном Гоголем». Белинский называл Гоголя «отцом натуральной школы».

К началу 40-х годов погибли Пушкин и Лермонтов, с ними уходил романтизм.

В 40-е годы в литературу приходят такие писатели, как Достоевский, Тургенев, Салтыков-Щедрин, Гончаров.

Слайд 15

Откуда же взялся термин «натуральная школа»? Так назвал это течение Белинский в 1846 году. Эту школу осуждают за «грязефильство», за то, что писатели этой школы рисуют подробности жизни бедных людей, униженных и оскорблённых. Самарин, противник «натуральной школы», делил героев этих книг на битых и бьющих, ругаемых и ругающих.

Главный вопрос, который ставят себе писатели «натуральной школы», — это «Кто виноват?», обстоятельства или сам человек в своей убогой жизни. До 40-х годов в литературе считали, что виноваты обстоятельства, после 40-х годов считают, что и сам человек виноват.

Очень характерно для натуральной школы» выражение «среда заела», то есть многое в бедственном положении человека списывалось на среду.

«Натуральная школа» сделала шаг по пути демократизации литературы, выдвинув наиважнейшую проблему – личности. Так как на первый план изображения начинает выдвигаться человек, то произведение насыщается психологическим содержанием. Школа приходит к традициям Лермонтова, стремится показать человека изнутри. «Натуральная школа» в истории русской литературы была необходима как переход от романтизма к реализму.

Слайд 16

Чем же реализм отличается от романтизма?

  1. Главное в реализме – изображение типов. Белинский писал: «Тут дело в типах. Типы – это представители среды. Типичные лица нужно искать в разных сословиях. Нужно было всё внимание обратить на толпу, на массу».
  2. Предметом изображения стали не герои, а типичные лица в типичных обстоятельствах.
  3. Так как предмет изображения обыкновенный, прозаичный человек, то и жанры, следовательно, подходят прозаические: романы, повести. В это период русская литература переходит от романтических поэм и стихотворений к реалистическим повестям и романам. Этот период сказался на жанрах таких произведений, как роман Пушкина в стихах «Евгений Онегин» и поэма в прозе Гоголя «Мёртвые души». Роман и повесть даёт возможность представить человека в общественной жизни, роман допускает в себя целое и подробности, удобен для совмещения вымысла и правды жизни.
  4. Героем произведений реалистического метода становится не герой личность, а маленький человек типа гоголевского Акакия Акакиевича или пушкинского Самсона Вырина. Маленький человек – это человек низкого общественного положения, подавленный обстоятельствами, кроткий, чаще всего чиновник.

Итак, литературным методом второй половины 19 века становится реализм.

Слайд 17

В начале 60-х годов намечается подъём общественно-политической борьбы. Как я уже сказала ранее, вопрос «кто виноват?» заменяется на вопрос «что делать?» В литературу и общественную деятельность входят «новые люди», уже не созерцатели и болтуны, а деятели. Это революционеры-демократы.

Подъём общественно-политической борьбы был связан с бесславным концом Крымской войны, с амнистиями декабристов после смерти Николя 1. Александр 2 проводит множество реформ, в том числе и крестьянскую реформу 1861 года.

Слайд 18

Поздний Белинский развивал в своих статьях социалистические идеи. Они были подхвачены Николаем Гавриловичем Чернышевским и Николаем Александровичем Добролюбовым. Они переходят от шаткого союза с либералами к бескомпромиссной борьбе с ними.

Добролюбов заведует сатирическим отделом журнала «Современник» и выпускает журнал «Свисток».

Революционеры-демократы проводят идею крестьянской революции. Добролюбов становится основателем критического метода, создаёт свою «реальную критику». Революционеры-демократы объединяются в журнале «Современник». Это Чернышевский, Добролюбов, Некрасов, Писарев.

Слайд 19

В 60-е годы реализм – единственный метод в русской литературе – делится на несколько течений.

Слайд 20

В 60-е годы осуждается «лишний человек». К «лишним людям» можно отнести Евгения Онегина и Печорина. Некрасов пишет: «Такие, как он, по земле рыщут, дело себе исполинское ищут». Они дело делать не могут и не хотят. Это люди, «задумавшиеся на распутье». Это рефлексирующие люди, то есть люди, подвергающие себя самоанализу, постоянно анализирующие себя и свои поступки, а также поступки и мысли других людей. Первой рефлексирующей личностью в литературе был Гамлет с его вопросом «Быть иль не быть?» На смену «лишнему человеку» приходит «новый человек» — нигилист, революционер, демократ, выходец из разночинной среды (уже не дворянин). Это люди дела, они хотят активно менять жизнь, борются за эмансипацию женщин.

Слайд 21

После манифеста, освободившего крестьян в 1861 году, обостряются противоречия. После 1861 года снова наступает правительственная реакция: *См. слайд

Разгорелся спор между «Современником» и «Русским словом» по поводу крестьянства. Деятель «Русского слова» Дмитрий Иванович Писарев видел революционную силу в пролетариате, революционерах-разночинцах, несущих в народ естественнонаучные знания. Он осуждал деятелей «Современника» Чернышевского и Добролюбова за приукрашивание русского мужика.

Слайд 22

70-е годы характеризуются деятельностью революционных народников. Народники проповедовали «хождение в народ» за тем, чтобы учить, лечить, просвещать народ. Вожди этого движения Лавров, Михайловский, Бакунин, Ткачёв. Их организация «Земля и воля» раскололась, из неё вышла террористическая «Народная воля». Террористы-народники совершают множество покушений на Александра 2, которого в конце концов убивают, после чего наступает правительственная реакция.

Слайд 23

Параллельно с народовольцами, народниками действует и другая мысль – религиозно-философская. Родоначальником этого течения стал Николай Фёдорович Фёдоров.

Он считает, что Бог – творец вселенной. Но почему мир несовершенен? Потому что свою лепту в ущербность мира внёс человек. Фёдоров верно считал, что человек тратит свои силы на негативное. Мы забыли, что мы братья, и воспринимаем другого человека как конкурента. Отсюда упадок человеческой нравственности. Он считает, что спасение человечества в объединении, соборности, и Россия содержит задатки будущего объединения, так как в России. *Далее см. слайд

Слайд 24

Домашнее задание:

Выучить лекцию, подготовиться к проверочной работе

Прочитать драму А. Н. Островского «Гроза»

Подготовиться к проверочной работе по вопросам:

  1. Либерально-западническая партия. Взгляды, деятели, критика, журналы.
  2. Либерально-славянофильская партия. Взгляды, критика, журналы.
  3. Общественная программа и критическая деятельность почвенников
  4. Литературно-критическая деятельность революционеров-демократов
  5. Споры между «Современником» и «Русским словом». Консервативная идеология 80-х годов.
  6. Русское либеральное народничество. Религиозно-философская мысль 80-90-х годов.

Политические идеи и политическая программа славянофилов

Воспользуйтесь формой поиска по сайту, чтобы найти реферат, курсовую или дипломную работу по вашей теме.

Поиск материалов

История политических и правовых учений

  • похожие работы
  • все работы по предмету
  • задать вопрос

Поражение декабристов показало, что прежде чем браться за коренное переустройство России, необходимо понять, что она из себя представляет — коково ее место в мировой истории, какие силы направляют ее развитие. Обращению общества к подобным вопросам способствовало и правительство, жестко пресекавшее любые попытки общественности заняться политической деятельностью. «Образованное меньшинство» на какое-то время отказывается от решения вопросов конкретных преобразований, центрами идейной жизни в 1830-40-х гг становятся не тайные общества, а светские салоны, журналы, университетские кафедры. К концу 1830-х гг в обществе уже проявляют себя несколько цельных течений мысли — западническое, славянофильское, радикальное, — которые предлагают свои концепции исторического развития России.

С точки зрения славянофилов (Хомяков, братья Киреевские, братья аксаковы, Самарин, Кошелев), Россия долгое время шла совершенно иным путем, нежели Западная Европа. История последней определялась борьбой эгоистических личностей, враждебных друг другу сословий, деспотизмом на крови построенных государств. В основе же русской истории была община, все члены которой были связяны общими интересами. Православная религия еще больше укрепляла изначальную способность русского человека жертвовать своими интересами ради общих, оказывать помощь тем, кто слабее, терпеливо выносить все тяготы жизни. Государственная власть, призванная извне (славянофилы были решительными сторонниками норманнской теории), опекала русский народ, защищала его от внещних врагов, поддерживала необходимый порядок, но не вмешивалась в духовную, частную, местную жизнь. Власть носила самодержавный характер, но при этом чутко прислушивалась к мнению народа, поддерживая с ним постоянный контакт через Земские соборы.

В результате реформ Петра это гармоничное устройство Руси было разрушено. По мнению славянофилов, именно Петр I ввел крепостное право, разделившее русский народ на господ и рабов. Господам он к тому же попытался привить западноевропейские нравы, обычаи, культуру, окончательно оторвав их тем самым от народной массы, сохранивщей в себе все то лучшее, что было на Руси — народные традиции и верность православию. Именно при Петре государство приобрело деспотический характер, совершено перестав считаться с народом, превратив его в строительный материал для создания грандиозной империи.

Славянофилы призывали восстановить старорусские устои общественной и государственной жизни. Прежде всего, считали они, необходимо возродить духовное единство народа, а для этого следует отменить крепостное право, непреодолимой преградой отделяющее крестьян от остальных слоев населения. Затем, сохраняя самодержавный строй, нужно изжить его деспотический характер, наладить утраченную связь между государством и народом. Этой цели славянофилы надеялись достигнуть введением самой широкой гласности; мечтали они также и о возрождении Земских соборов.

Собственно, создавая различные концепции развития России, выдвигая взаимоисключающие идеи, представители различных течений оппозиционной общественной мысли 30-х — 40-х гг действовали, по сути, в одном направлении. Отмена крепостного права и переустройство деспотического государственного строя — вот те первостепенные задачи, с решения которых должен был начинаться выход России из затяжного кризиса. С этих позиций представители «образованного меньшинства» и вели свою деятельность. Она носила сугубо легальный характер, но зато была широка, многообразна и вызвала в обществе резонанс не менее сильный, чем движение декабристов, постепенно внушая мысль о пагубности самодержавно-крепостнического строя, о необходимости перемен. Результаты этой, по словам Герцена, «тихой работы» сказались позже, в эпоху реформ, которые стали возможны только благодаря широкой общественной поддержке.

Описание предмета: «История политических и правовых учений»

История политических и правовых учений — это историко-теоретическая наука, изучающая на конкретном историческом материале закономерности развития политико-правовой идеологии, ознакомление с содержанием и историей наиболее значительных и влиятельных теоретических концепций государства и права прошлых эпох. Каждая большая эпоха сословного и классового общества имела свою теорию государства и права, чаще несколько теорий. Изучение этих теорий и их связи с современными проблемами права и государства.

Литература

  1. Эрик Рис. Бизнес с нуля. Метод Lean Startup для быстрого тестирования идей и выбора бизнес-модели. – М.: Альпина Паблишер, 2012. – 256 с.
  2. Анджелика Альпеншталь. Бизнес-камикадзе. Самые провальные бизнес-идеи и бизнес-проекты самых известных в мире компаний. – М.: АСТ, АСТ Москва, Funky Inc., 2008. – 112 с.
  3. М.Плаксин. Тестирование и отладка программ — для профессионалов будущих и настоящих. – М.: Бином. Лаборатория знаний, 2007. – 168 с.
  4. Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории, №3, 2000. – М.: Едиториал УРСС, 2000. – 352 с.
  5. М.Гус. Идеи и образы Ф. М. Достоевского. – М.: Художественная литература. Москва, 1971. – 592 с.
  6. «Вводя нравы и обычаи Европейские в Европейском народе». К проблеме адаптации западных идей и практик в Российской империи. – М.: Российская политическая энциклопедия, 2008. – 256 с.
  7. Политическая наука, №4, 2009. Идеи и символы в политике. Методологические проблемы и современные исследования. – М.: РАН. ИНИОН. Центр социальных научно-информационных исследований, 2009. – 210 с.
  8. Станислав Жарков. Shareware: профессиональная разработка и продвижение программ. – СПб.: БХВ-Петербург, 2002. – 320 с.
  9. Школьные вечера. Театрализованные развлекательные представления и шоу-программы. – М.: Учитель, 2007. – 112 с.
  10. Е.В. Филиппенко. Отдыхаем — не скучаем. Праздники и игровые программы для школьников. – М.: Академия Развития, 2007. – 224 с.
  11. Евгений Медреш. Идеи и отношения. – М.: Око, 2009. – 144 с.
  12. Н.Б. Шишкина, З.Д. Лобановская. Буквы и звуки. Программа 1-4. Рабочая тетрадь. – М.: КОРОНА принт, 2001. – 64 с.
  13. Эрик Рис. Бизнес с нуля. Метод Lean Startup для быстрого тестирования идей и выбора бизнес-модели. – М.: Альпина Паблишер, 2013. – 250 с.
  14. Ингрид Перра. Пэчворк круглый год! Новые идеи и оригинальные проекты. – М.: Контэнт, 2013. – с.
  15. Государство, Конституция, Родина. К поискам национальной идеи и новой доктрины государства. – М.: Проспект, 2015. – 318 с.
  16. Джейкоб Тейтельбаум, Дебора Кеннеди. Как отучить ребенка от сладкого. Проверенная, безопасная и простая программа. – М.: Манн, Иванов и Фербер, 2015. – 224 с.
  17. Пыж Владимир Владимирович. Политология. Политические идеи и концепции власти. Учебное пособие для академического бакалавриата. – М.: , 2017. – 409 с.

Образцы работ

Тема и предмет Тип и объем работы
Реферат по монографии И.Д.Афанасенко «Экономика и духовная программа России»
История Отечества
Реферат
20 стр.
Ошибки диска. Программы проверки диска. Буфер обмена. Установка и удаление программ Windows. Excel
Информатика
Реферат
12 стр.
Основные виды стратегий повышения эффективности деятельности организации
Банковское и биржевое дело
Диплом
73 стр.
Гражданско-правовое регулирование оказания гостиничных услуг
Основы сертификации и стандартизации
Другое
87 стр.

Задайте свой вопрос по вашей проблеме

Гладышева Марина Михайловна

marina@studentochka.ru
+7 911 822-56-12
с 9 до 21 ч. по Москве.

Внимание!
Банк рефератов, курсовых и дипломных работ содержит тексты, предназначенные только для ознакомления. Если Вы хотите каким-либо образом использовать указанные материалы, Вам следует обратиться к автору работы. Администрация сайта комментариев к работам, размещенным в банке рефератов, и разрешения на использование текстов целиком или каких-либо их частей не дает.
Мы не являемся авторами данных текстов, не пользуемся ими в своей деятельности и не продаем данные материалы за деньги. Мы принимаем претензии от авторов, чьи работы были добавлены в наш банк рефератов посетителями сайта без указания авторства текстов, и удаляем данные материалы по первому требованию.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *